Что я переняла у своей семьи

И я хочу сказать, что и дедушка, и мой дядя, и мой папа, конечно, что было для них самым важным – это, конечно, работа. Это были трудоголики, буквально трудоголики, потому что для них не нужно было думать, что они начали работу там с девяти часов и они будут работать там до пяти или до какого-то часа. Они работали круглосуточно. Если они хотели работать, для них ничего не существовало – ни время, ни момент обеда, ни какие-то ещё моменты, ни гости, ничего. Они просто работали и работали. Я помню, что иногда моя мама говорила папе: «Ты знаешь, ты завтра должен пораньше закончить работу, к нам придут гости: у тебя день рождения». То есть папа не помнил, когда у него день рождения. Ему было как бы это всё равно. Мама напоминала, потому что мы должны были всё-таки как-то это отмечать. И, кстати, дядя Ираклий был точно такой же. Он забывал иногда тоже о своём дне рождения. Не успевали пригласить вовремя друзей, и мы собирались семьёй. И таким образом мы отмечали день рождения, потому что просто это как бы был случайный день, получался случайным днём. Конечно, они были наполнены своей работой. Им помогал, конечно, чисто бытовой момент – то, что мастерские находились дома. У дяди Ираклия была мастерская великолепная, графическая, огромная комната была около, наверно, пятидесяти метров, комната одна. И эта комната, конечно, была прекрасной мастерской. У папы была скульптурная мастерская, что ещё реже бывает при квартире, потому что это глина, гипс, арматура и так далее, но даже скульптурная мастерская у папы была отделена от нашего жилого пространства большой стеклянной дверью. Поэтому, конечно, им было удобно – они всё время были в мастерской практически, им не надо было оттуда выходить, выезжать. И работали постоянно. Что, конечно, мне передалось – это то, что я, конечно, когда начинаю работать, я тоже не думаю, когда мне остановиться. Пока я стою на ногах – я работаю. Когда я понимаю, что я выдохлась скорее даже не физически, а чисто эмоционально, тогда я складываю кисточки. Ну, конечно, что может быть разного – то, что кто-то делает эскизы и работать может над эскизами день, два, три, а потом подходить уже конкретно к той работе, которая основная. Ну, например, папа делал эскизов мало, дядя Ираклий делал много. Я, честно говоря, вообще не делаю, потому что я вынашиваю это в голове. Потому что это настолько я сроднилась со своей работой, что когда я знаю, что мне надо сделать, я просто, чем бы я ни занималась, иду ли я по улице и так далее, я всё равно делаю, у меня голова продолжает работать, я представляю себе в этом, в каком пространстве, в каком размере я сделаю какую композицию. Я её как бы уже вижу глазами и могу её корректировать. Поэтому, когда передо мной стоит холст натянутый, я уже готова к тому, что просто кисточкой наметить композицию. И никогда не переношу ничего. Не бывает так, что пишу: «Ой, надо это сдвинуть, это надо поднять, это не на месте». Такого не бывает. Я сразу делаю композицию и сразу пишу цветом. Из пяти внуков моего дедушки, из шести внуков, извините, моего дедушки, я единственная, кто стала художником. Все, в общем-то, многие заняты были искусством, но художниками не стали. Почему? Потому что никогда никого не провоцировали к этому. Потому что все знали, насколько это трудно. И если ты уже выбираешь этот путь, ты должен в это окунуться. И другого пути у тебя просто нет, потому что если ты… этот путь у тебя прервётся, ты останешься ни с чем. И потом это должно быть нужно, необходимо, и без этого нельзя жить. Очень был способный сын дяди Ираклия, мой любимый кузен, который был старше меня на 11 лет. Я его очень хорошо помню, он очень много возился со мной, возил меня на велосипеде, когда мы жили на 42-ом километре, возил меня на Кратовское озеро, очень много мной занимался. Если у него бывали друзья и там танцевали кто-то, несмотря на то, что там были взрослые девушки, он обязательно кому-то, какому-то несчастному своему другу говорил: «Нет, танцевать ты будешь сейчас с моей сестрой». Я понимаю, как этот человек несчастно, значит, вымученно танцевал со мной, потому что были девушки, которые, конечно, привлекали куда больше, чем одиннадцатилетний ребёнок, но со мной танцевали послушно. Он очень много со мной возился. Он был очень талантливый человек, чрезвычайно. Всё, за что он брался, – музыка, он великолепно играл. Рисовал, у него были великолепные рисунки, маслом прекрасно писал, но не стал художником, потому что это очень сложный момент – он не горел этим. Ему это легко давалось, а не было вот этого чувства, когда нельзя не быть. У него этого не было, и он не стал художником, хотя всё говорило о том, что он должен был быть художником. Когда я была маленькой, у меня было обратно: я всё время либо лепила, а потом попросила краски и стала писать. Какой был поворот для меня, так как никто мной не занимался именно по этой причине – чтобы никто никого не провоцировал, потому что либо это есть, либо этого нет. Я помню, что я была в Пушкинском музее, а в Пушкинском музее я была, потому что моя подруга меня записала, будучи даже маленькой. Она с мамой пошла и записала меня вместе с собой в кружок юных искусствоведов при Пушкинском музее. И я туда ходила вместе со своей подружкой. Я подошла, я помню, я вошла в зал импрессионистов и подошла к работе Сезанна. И увидела, что у него на каком-то расстоянии там была белая скатерть, и мне показалось, что какие-то интересные тени. Я подошла ближе, и для меня это был совершенно поворотный момент для живописи. Я видела, что белое написано многими-многими красками, но при этом, когда ты делаешь шаг назад – это белое, ты делаешь шаг вперёд – и ты видишь, что там всё: там красное, синее, зелёное. Ты отходишь – это белое. Я подходила, отходила, подходила, отходила. И тогда я подумала, что так же надо, наверно, писать и чёрное, и надо, наверно, так же писать зелёное. Любой цвет должен быть насыщен красками. Я не сделала ни одной копии, но я в голове поняла, как это должно быть. Это мне было очень близко, удивительно было. То есть я увидела то, что я хотела увидеть и должна была увидеть. Поэтому после этого я стала именно так работать. И уже сам опыт и время выводили на правильный, безошибочный какой-то путь. Я так работаю до сих пор. Поэтому, когда я что-то придумываю, я это вынашиваю в голове, потом я делаю композицию и быстро пишу. И главное – писать быстро, как можно быстрее, потому что меняется погода, если это пленэр, меняется состояние. И ты меняешь настроение, потому что тебе главное, чтобы не надоело. И вот это должно быть быстро. Ну, 5–6 дней можно, надо написать большую картину, чтобы всё это осталось. А сама техника такая сложная, она даёт возможность передать состояние. Потому что если писать картину лаконичными красками, это скорее композиция декоративная. Чтобы передать глубину и состояние, нужно писать более сложно – тогда появляется воздух. И это как раз то, что мне интересно.