Мой путь в сценографии. «Современник»

Значит, по годам это так: в театре я начал работать в 1959 году, институт я окончил в 1956 году. 1959 год – «Современник», а 1967 год – это «Кармен-сюита». Примерно так это было по времени. Я стал заниматься театром. И это всё привело меня в театр «Современник», тогда делавший свои первые шаги. Он ещё располагался сначала в театре «Ромэн» на Ленинградском проспекте, а потом переехал в театр на площади Маяковского. Было здание, которое потом снесли. Совершенно непонятно зачем и почему, но не важно. Там теперь стоянка автомобилей. А мы всячески украшали это здание и ставили свои первые спектакли. Мы – это, я имею в виду, конечно, в первую очередь Олега Ефремова. Но ещё я очень ценю участие Игоря Кваши, потому что это был близкий мой приятель и такой идеолог всего современниковского процесса, если можно так выразиться. Трудно подбирать слова, так меняются темы и всё. И вот первые свои шаги, первые спектакли я сделал с ним, с Квашей, и с Евстигнеевым. Я очень был дружен с Евгением Евстигнеевым. И вот первый спектакль мой был «Третье желание». И это как раз совпало с тем периодом времени, о котором я говорил. «Третье желание» Блажека – был такой драматург из Чехословакии. И потом, конечно, Володин, драматург, – «Старшая сестра», потом «Назначение» и ряд других пьес. И эти спектакли, мною оформленные, тогда имели большой успех. Потому что, видимо, «Современник» вообще избегал какой-либо эстетической линии в разном преломлении. Потому что, скажем, необязательно было рисовать тот убогий советский быт, которым пользовались актёры, который видели они в своих квартирах, бывая друг у друга. Это был вне эстетики быт – просто быт, скажем так. Но в преломлении тогда и моём оно могло быть самым неожиданным – это могло быть какое-то вторжение по линии динамики, предположим. Спектакль «Назначение», где использовались обычные бытовые предметы – диван, стол, стулья, конторская атмосфера, дверь, меняющая положение. Но они сами ездили. Это был такой трюк. Была сделана вторая сцена, второй уровень сцены, и там был спрятан механизм. И стулья могли подъехать к актёру – самый обычный бытовой стул мог подъехать к актёру, и он мог на него сесть. Стол тоже подъезжал и поворачивался на месте. Так же было и с диваном, и с какими-то ещё бытовыми предметами. А дверь стояла вертикально, а потом превращалась в стол – опускалась вниз, и с этой стороны она была столом, обитым зелёным сукном, графином и так далее. За этим столом сидел Евстигнеев, изображавший директора Куропатова. То есть могли быть такие динамические вторжения, которые носили эстетический характер. Причём это было любопытно, потому что всё это было непросто делать. Это была полемика с Ефремовым. Которого я очень уважал, но полемика есть полемика. Потому что он очень держался за старую систему оформления, такую кондовую, и тяжело привыкал к новациям. Но мы с ним спорили, могли спорить до безумия о размере двери – чтобы она была поменьше или побольше на десять сантиметров, скажем. Сейчас пустяк, я даже себе удивляюсь, потому что спорил до изнеможения с ним, что она должна быть побольше, думая, что это произведёт больший эффект. Сейчас я уже так не думаю, но споры остались во времени очень страстные. И когда я делал эти спектакли, которые имели большой резонанс, особенно «Назначение», они пользовались зрительским успехом. Потому что те спектакли, которые я сделал, были революционными. Может быть, потому что я не умел другого – очень может быть. Я допускаю. Но все революции в театре делаются именно таким способом.