Семья Субботиных

Вот, и нас распределили по домам. И мы попали в дом Субботиных. Его звали Василий Егорыч, а её звали Мария Егоровна. Вот так вот было. Но это не родственники были. У них был сын Серёжа, ему было шестнадцать лет в то время, может, даже пятнадцать. И дочь Маня, которая на год была моложе меня. Мне было 10 лет, значит ей было 9 лет. А может быть 8 лет, не знаю. И нас поселили в эту семью. И когда мы приехали в эту семью, то, практически, Серёжу увозили в тюрьму. За что? Потому что этот Серёжа, подросток, работал в сельпо, в магазине. И якобы он какую-то растрату устроил. Но сейчас можно представить, что если за зёрнышко садили, так какую растрату мог устроить этот Серёжа? И Серёжу, приехали два милиционера, это было буквально, вот нас поселили, и два милиционера на «кошовке», вывели этого Серёжу, я даже спину только видела его. Его посадили между этими двумя милиционерами и повезли. А вот эта Анна Егоровна выскочила на эту дорогу пыльную, упала и начала выть. Вот как у Есенина вот это всё описано. Типично. И вот несмотря на такое горе в этой семье, ведь горе невероятное – сына-то увезли, неизвестно куда и насколько, очень по-доброму эта семья отнеслась к нам, Субботиных, ну изумительно. Ну меня они как-то жалели, я была очень маленькая, худая, и, видно, рахит у меня был, живот был большой, по-моему. Они в шесть утра просыпались, тогда уходили на поле рано ведь, и Анна Егоровна вставала рано, она готовила еду. Огромная сковорода стояла на столе, шаньги всякие крупяные, гороховые и картофельные. И вот эта жареная картошка так и осталась моим любимым блюдом. И они всегда будили меня, и я в своей этой рубашонке садилась вместе с ними и кушала это всё. Вот это я очень хорошо запомнила, эту семью. И у нас, всё-таки я хочу о ней сказать, о вот этой доброте, что у нас эта вот связь оставалась, когда я уже училась в Кунгуре, была в восьмом классе, за мной приезжал вот этот Василий Егорыч и меня увозил на зимние каникулы. Из зимних вещей я не помню, что было взято. Было взято моё какое-то пальтишко, довольно старенькое, зимнее. Вот единственное, что было тёплого, фактически. А были сорокаградусные морозы. И опять же, выручил кто? Выручили в деревне нас, в Чесноковке. То есть они сшили нам из шубы, вот мне сшили, сапожки. Не сапожки, не валенки, как-то они назывались? Я уже даже забыла, как их называли. Как-то они назывались ведь. Вот галоши кто-то мне дал. Вот это всё. Я хочу сказать ещё одну вещь здесь. Что я всё-таки, вот сейчас, уже будучи взрослой, я всё время думала: «А где эта семья?» Мне очень хотелось сказать «спасибо» этой семье. Вот. И вы что думаете, я разыскала эту Маню. Я её разыскала. Мне помогли мои больные из Берёзовки. Чесноковку уже ликвидировали. Помните, когда ликвидировали всякие деревни? И я очень попросила разыскать. Она не Субботина, наверное, уже. Ну, в общем, разыскать. Одна мне обещала, но не разыскала. Но вторая мне её разыскала. И прислала мне её адрес. И я ей написала письмо. Она мне писала, что Серёжа так и не появился, что папа с мамой умерли, что она живёт до сих пор не в Чесноковке, а в другой, приглашала в гости, ещё муж у меня был жив, чтобы мы приехали. «У вас есть, наверное, машина». У нас машины нет и не было, ну не важно. В общем, что она работала бухгалтером, что у неё два сына, они живут в Перми. Она живёт около Березовки, в деревне. Она так и живёт. Она всё это помнила. Я её очень приглашала, чтобы, она очень болеет, чтобы она ко мне приехала, я её полечу. Не приехала. Вот так вот.