Полевой лагерь военнопленных. Работа медсестрой

Рассказывали уже потом, потому что тогда нельзя было. Отделялась девушка, всего было от начала до конца 20 человек всего. И нам говорят, что мужчин было где-то 200-250 человек. Мы встретили сразу своих девушек из нашей батареи, которые уцелели, и из дивизиона. И вот нас привели сразу, а мы голодные, холодные и всё такое. И они нам принесли котелок наш круглый такой, весь закопчённый. И никаких ложек, никаких кружек, ничего не было, так по кругу пили, а потом руками и немытыми грязными лезли. И доставали овёс или ячмень. И какие-то кусочки тёмного мяса такие были. Вот всё мы выпили это, всё это съели. Потом говорим: «Что это за мясо?» «А это, – говорит. – немецкий обоз привозит». Единственная дорога с Дона, они подвозят сюда немцам, поэтому убиты эти лошади, и военнопленные вот готовят такую еду. Мы его никак не звали, мы его боялись, переводчик был у немцев в лагере, пожилой такой. Мы тогда, если кому-то было 50 или 45 лет, считали, что это пожилой человек. А одна Катя, она у нас на ПУАЗО работала, и она, оказалась, с ним земляки из-под Астрахани. И вот мы от неё всё узнавали. А он про всех девчонок говорил, кто кем работал и всё. И учитывая, что я кончала курсы сандружинниц, он меня всегда направлял в загородку, где лежали раненные, тазобедренные раны, головы разбитые, неходячие, лежачие совершенно. Они умирали именно живьём. Никаких медикаментов – ничего не давали. В мою обязанность входило их кормить из ложки, этой кружки-то нет. А они лежачие, как-нибудь их поднять. У одних конечности забинтованы, уже засохшее всё, их беспокоить нельзя, а они просят: «Сестричка, пожалуйста, ты хоть мне перекрути». А у других, наоборот, через марлю сочился гной. Так вот когда распутывала я, там были белые черви, они спасали, гангрена не наступала. А руки-то порой не моешь, их нечем мыть и всё такое. Палочкой или как-нибудь этих червей вытащи и всё. В общем, это была страшная картина.