В оккупации

Сразу пошёл разговор, что девочек насилуют, и поэтому просто спрятались в подвал, а когда пошёл разговор, что нельзя спрятаться – будут считать, что мы партизаны, мама ж была сверху, она ж слыхала там что-то. Отец-то эвакуировался, одна мама была, и дедушка старый у нас был, чужой совсем, но он у нас жил. И когда мама услыхала, что не надо прятаться, мы вылезли, надели всякие тряпки, которые были, пошли, в огороде копаемся в грязи, потому что это ж было как раз июнь, июль, и на огороде копались, траву рвали или чего. Началось отступление зимой, самое главное – первое было впечатление. А мы же дети, шум, крик, что стреляют где-то, у нас в это время, перед тем, уже даже не могу сказать, когда это, страх был – повесили одно парня прямо на кладбище. Кладбище было, и его прямо повесили. А мы думаем: «А чей же мальчик? Не наш, мы в деревне всех знаем». Оказывается, он шёл откуда-то через нашу деревню, а наши полицейские, или как их называли, сказали, что это не наш, они взяли и повесили, сказали, что это партизан. И мы очень боялись, чтобы и у нас ещё.