Елена Янсон-Манизера и Галина Уланова

И тут буквально на днях, вчера, ко мне подошла женщина и стала рассказывать, как она видела нашу работу в Стокгольме. Просто соседка: «Вы знаете, что она там стоит?» Я говорю: «Я знаю». Она там уже стоит с 80-ят какого-то года, перед королевским музеем танца. «Ещё при жизни Улановой она там была поставлена». Это тип, который ей нравился. Тип женщины, наверное. Вот Уланова этому типу соответствовала. Поэтому она ей так много работ посвятила. Это же не потому, что Уланова её просила: «Лепите меня». Человек просто увидел – она её поразила своим танцем. Гуго мне рассказывал: когда я смотрю хронику и вижу там танец Улановой, ну, я не могу сказать, что меня пробирает дрожь и я в диком восторге. Несовершенная съёмка, всё это как-то кажется… Сейчас смотришь на балерин, которые уже так прыгают, и уже нет предела совершенства. Но Гуго рассказывал: «Я не раз видел, как на “Жизели” плачут мужчины». Он мне сам говорил, потому что он часто маму в театр сопровождал и тоже всех их видел, знал. И он рассказывал, что мужчины плачут. «Вот, сидит человек, – говорит, – так посмотришь, а у него слёзы бегут. Сидит мужик, а у него катятся слёзы». То есть настолько действовала магически Уланова на сцене живая. Наверное, Елену Александровну это не оставляло равнодушной тоже. Она написала в своих воспоминаниях о том, как она её видела и что зал замирал. Она танцевала Одетту в «Лебедином озере», и была, говорит, такая тишина звенящая, просто. Вообще, говорит, все боялись пошевельнуться. Настолько это было здорово. Она могла остановить движение – Елена Александровна, движение этих невероятных арабесок, движение жестов. Она передавала точно любой поворот пальца. У неё всё это выверено, всё грамотно с точки зрения хореографии, движений, рисунка танца. То есть она во всё это погружалась. Это всё было не просто «что-то красивое слепить пластичное».