Раз в месяц приезжала какая-то лаборант и взвешивала молоко, брала жирность молока, всё проверяла, сколько молока и всё. В общем, всё подконтрольно. Дома они ничего не могли делать. Всё было опечатано, и приёмники как-то опечатаны, и там какая-то у них коптильня была, тоже вся опечатана, что они ничего не могли делать, только если тайком как-то. Немцы даже у себя не могли хлеб печь, у них всё было опломбировано. На деревню была общая пекарня. И они хлеб получали в пекарне, хотя могли делать дома, всё у них было опечатано, и приёмники тоже, строго было, я говорю, и корову доили, у них всегда доступно, мы молоко в бидонах ставили на дорогу, на большой магистрали стояли столики такие деревянные, и на них ставили бидоны, лошадь едет, забирает молоко на молокозавод, а обратно привозит пустые бидоны, и какая-то там пачка масла, пачка творога, что им положено там. Это так делалось у них всё. И рядом дом, хозяин тоже, там работников не было, он, наверное, бедный был. И то ли печать снял, то ли что, в общем, стал что-то коптить у себя в дом, и, в общем, у него сгорело, очень дым пошёл из трубы, сильный-сильный дым, и все обратили внимание, что там что-то случилось. И хозяин, наверное, мой чего-нибудь кому-нибудь капнул. Сразу идёт полицейский выяснять, а хозяин, значит, этот сарай мы колотили, у него доски так шатаются специально, он доску отодвинул и смотрит, что с ним будет.