Дорога в лагерь

Осенью приходит жандарм, полевая жандармерия, вот с такой металлической бляхой на цепи, со старостой. И всех выгнали из землянки. А немцы когда ходили, собирали раненых и убитых, обнаружили шинели. И нас по этому поводу, значит, выгнали из этой землянки, правда, подвода была и три немца. Два на подводе сидели, а один сзади, с автоматом. Мать мне надела, я ходил ещё, яички были распухшие, но я ходил, надела мне фетровые валеночки. Я шёл, а Катька, сестра, на палочке несёт хотулёчек какой-то. Григорий Иванович тачку везёт с имуществом с каким, что осталось. И баба Ольга и дядя Сергей идут, идём все, нас везут. Везли в сторону Осуги, есть такая у нас, значит, река Осуга, и станция Осуга, туда, в сторону Смоленской области. Я шёл-шёл и заныл, разбил палец большой. А везли по сельским дорогам, по лесным, по всяким. А она: «А где валенки-то?». А я говорю: «А я на фиг ещё в Харитонове в кусты бросил». – «А чё ты бросил-то?» – «Бабье лето, жарко стало». Я и сейчас говорю, что бабье лето, я ж не знал, жарко стало, сапоги-то, валенки взял в кусты и бросил. Она за валенками вернулась. Ну, отъехали там полкилометра, а немец: «Матка, züruck» «Щас-щас приду, щас, только валенки принесу. Малец валенки бросил в кусты». – «Матка, züruck». – «Щас-щас». Он автоматную очередь «пух-пух-пух, тух-тух-тух-тух» над головой. А Григорий Иванович: «Наталья, отстань – убьёт». Ну, она вернулась, а я остался босиком. Шёл-шёл-шёл, разбил второй палец. Немец сжалился, посадил меня на подводу. Я сидел-сидел, дремал-дремал и упал с подводы, попал под колесо у меня вот эта нога, её не сломало, а в пыль вдавило колесом. Ну, немец меня опять посадил на подводу, привязал вожжами. И я потерял сознание.