Жизнь при фашистах

Всех гнали, кто живой встречался у них на пути в сёлах, выгоняли из домов и гнали дальше, чтоб освободить им территорию. Просто забирали всех, кто есть в хате: пять человек, три, два, кто там есть – выгнали и всё. И шли с этими собаками и с нагайками, и выгоняют во двор, потом на улицу, потом идут-идут по улицам и выгоняют всех, кто не успел в лес забраться. И дальше, и дальше, и дальше.А потом уже остались, кто пришёл, копали лопатами землю, кто мог, чтобы посеять. Выкопал грядку земли, посадил, если было, что посадить. А если не было, то ходили уже при немцах просить в Западную Украину куска хлеба. Или кто картошку даст там. Дом на нашей улице стоял, хоть там уже ничего не было, вот только стены и потолки, а сад был большой, там ничего не осталось, ни одного дерева, потому что немецкие кухни стояли, орудия стояли. Сад большой, тут большая липа, уж этой липе 200 лет, мне 100, а ей 200 лет, липе нашей. Вот там стояли немцы, это из Хмельницка, с той стороны, где Польша, вот били снарядами всё время, всё уничтожили там у нас. А мать осталась там в этой хате, брат мой, который маленький, там тоже остался. Немцы выгнали их, мать не запустили жить там, и погнали за восемьдесят километров всё село. Два или три села вместе согнали в одно место и с пулемётами, с этими винтовками, с собаками – и так по улице их гнали от села до села. Может, тысячи людей ещё угнали от нас, ещё от Коростеня район, область Житомирская. Гнали и гнали, а оттуда наши, с той стороны, зашли – и уже здесь. Мама говорила, что только через месяц, два или три вернулись немногие, кто остался жив. А молодёжь была 28-го года, 25-го года – так их забрали, так и не вернули оттуда, побили их там. Многие пошли с детьми на руках, а таких никто не вернулся. В селе осталось, может, несколько семей таких, все с детьми только остались.