Пленные немцы

Победа для нас была в 44-м году. Уже нам прибавили: и крупа у нас была, и хлеба нам немножко прибавили. В 44-м году очень много было пленных немцев. Они в основном работали на восстановлении жилых домов, на уборке территории, развалов вот этих всех. И мне было поручено – я ходила за хлебом по карточкам в определённый магазин. И проходила мимо стройки, где работали немцы. И вот, я заметила, что немец один постоянно, когда я прохожу, выходит к забору. И смотрит на меня. Фашист, значит. Я как-то всё проходила, ну вижу, что смотрит. Старалась даже на другую сторону перейти. Однажды я шла, и он стоял около забора, я уже шла с хлебом, и был маленький довесочек, у нас всегда ровно не получалось, маленький треугольничек такой, довесок. И он стоял, так смотрел на меня. И представляете – мне шесть лет, и я этот довесок даю немцу. В этих условиях, вот, что в нашей русской… я не могу даже говорить сейчас. Что у нас в душе живёт, чем мы наполняемся? Он так заплакал, он взял кусочек этот хлеба. Кормили его лучше, чем меня, сами понимаете, что пленных не обижали. Заплакал так… Я побежала на другую сторону, испугалась. На следующий день я иду, он опять стоит, но стоит со свёртком, газетный свёрток, протягивает мне этот свёрток. Показывает (трёт ладонями друг об друга) вот так вот. Ну одеты мы как были, господи. Из какой-то плюшевой жакетки, вот с такими рукавами, пальто у меня было, шапочка белая пуховая без пуха – одна ватная основа. Холодно, руки красно-синие, естественно. И он показывает, что надо постирать. Я, когда пришла, маме говорю: «Мама, я дала кусочек немцу, он был маленький, но я ему дала кусочек хлеба». Мама ничего не сказала, по голове погладила. А когда я на следующий день принесла свёрток, мы развернули, а там – чистошерстяной подшлемник. То есть одевается эта шапка, лицо и горловина, закрыто всё. Вот он показывал, что надо постирать. Я в этом подшлемнике, наверное, года три ходила, понимаете, потому что моя шапка проветривалась только так.