Весной мы не видели ни листьев, ни почек. Только почки начинают весной распускаться, естественно съедали. Съедали всё, что можно было нарвать. Мама была невысокого роста, но очень подвижная. Она уже жила там не одна, естественно, там много знакомых, работа. Кстати, она и говорила – те, кто были полные женщины или мужчины, старики, они очень быстро умирали. А кто такие маленькие, худенькие, они как-то больше выдерживали эти нагрузки. Так как это была война, и в то время у нас было машин мало, в основном, был гужевой транспорт, то есть лошади. И вот начинается бомбёжка или артобстрел – на повозках солдаты возят раненых там, где взорвался снаряд. В общем, деятельность шла. Кстати, в войну там работала школа, в Ораниенбауме, детский сад, хлебозавод и рыбозавод. Продукты поставляли по Финскому заливу, с Ленинграда завозили, потому что тут вообще всё было окружено в войну кольцом. И у нас были случаи, когда от бомбёжек или артобстрелов погибала лошадь. Солдаты быстро её обрабатывали, то есть снимали шкуру, доставали внутренности. А мясо завозили к себе в часть. Кормить надо взвод солдат. Ещё и воевать надо помимо всего. А для того, чтобы не было эпидемии, отходы недалеко отвозили, закапывали в землю, чтобы зараза не распространялась. И мы ночью или вечером под бомбёжкой, под артобстрелом туда ползали. Раскапывали, отрезали кожу или какой-то мосол, какие-то кишки. Приходили, обрабатывали, как могли и варили. «Я, – мама говорит, – дам тебе кусок этой лошадиной шкуры, и ты сидишь и сосёшь это». Дети не плакали. Почему не плакали? Да потому что сил не было. Когда ребёнок плачет, это он сильный, здоровенький. А когда он устанет, перестаёт плакать. А у нас сил не было. Блокада началась 23-го сентября 41-го года. Мне в мае был уже год. И я перед войной уже ходил, как обычные дети – уже в годик детишки ходят. И я ходил. А потом уже не то что ходить, я сидеть не мог. В три года я не мог сидеть. Мама, находясь там в это время, трижды опухала с голода. И она когда это рассказывает, конечно, это очень тяжело слушать.