Под бомбёжкой

Я стояла, вы знаете, в течение, наверно, часа или полутора я стояла на этом вот. И самолёты так, вы знаете, у меня только в душе – боже мой, хотя бы больше не полетели. Так хотелось жить, прям вот никогда такого не было. Такое, вот вы знаете, стою-стою, думаю: Боже мой, сейчас всё, сейчас всё, попадёт, и я б умерла, всё. А ведь я ещё ничего не сделала. Вы знаете, такое чувство, что я ничего не сделала, я только пошла на войну. Я должна что-то сделать, какой-то подвиг совершить. Видно, девчонки, не только я, наверно, каждый мечтал об этом: совершить какой-то подвиг, спасти свою родину. Мы так любили свою родину. И, вы знаете, потом кончилось всё это, приходит батарея вот с укрытия, это далеко, за несколько километров они уходили. Да где километров? И вы знаете… 850 метров. Этот пришёл командир батареи, я слышу его голос возле моего вагона. И я говорю: «Товарищ лейтенант, вы меня снимите с поста. Да, ну, уже время-то закончилось», – так спокойно говорю. Он говорит: «Калугина, ты жива? Ты стояла на посту? Как же мы забыли тебя?». И вы знаете, он мне посвятил стихотворение, у меня есть это стихотворение, что он говорит: «Я ушёл и искал черты твоего лица». И он там у всех спрашивал: «Где Калугина?» Ему боялись сказать, чтобы он не вернулся. И говорили, что «вот она среди нас, среди нас Калугина». Вы знаете, когда он меня снял, вот так на руки взял, спустил меня, думаю: боже мой, жива, среди своих я нахожусь. Слава богу, всё кончилось. А вы знаете, в течение трёх с половиной лет, как мы были на фронте, у нас таких случаев было тысячи. Нам не давали награды. За нас награждали только командиров батареи, потому что зенитчики это. Вы понимаете, люди, которые воюют с глазу на глаз с немецкими самолётами, им нельзя в укрытие. Им, наоборот, чем бой идёт ожесточённее и на нас падают снаряды, тем пуще мы должны стоять, вот прямо тут, на глазах у этих фашистов. Вот в чём секрет зенитчиков.