Письмо сталину

Участковый должен помогать населению, в котором он работает, он не надзор. Он должен быть своим человеком на этой территории, его везде должны знать и прочее, не как сейчас. Ну и так случилось, что там у одной женщины, она в хибарке жила, и трое ребятишек у неё, а мужик на фронте. И когда я зашёл, спрашиваю, там разговариваю. И соседка говорит: «Сынок, вот там я вижу Анну, которая вот там живёт, видишь хибарку?» – «Вижу». – «Вот у неё трое ребятишек, а младшенького я уже неделю не вижу, не выходит». Я пошёл туда, захожу, там хибарка, такой носильщик лежит, тельце, прикрытое рогожкой. Я зашёл к ним в комнату, она в комнате что-то делает, устала, а тут двое ещё на полу. «Здравствуй, Анна» – «Здравствуй. Чего пришёл?» Я говорю: «Я участковый». – «Да я знаю, что ты участковый, красная харя». Я говорю: «Ты что?» Ну ладно. Значит, я говорю: «Вот смотрю, двое у тебя. А где третий-то?» – «А что, шёл, не видел, что ли?» Я говорю: «Видел. А почему не хоронишь?» – «А как? У меня мужик пропал без вести на фронте. Я, – говорит, – я даже не получаю те 10 рублей, которые полагаются». То есть раз он пропал без вести, значит, вроде он изменник Родины, это по приказу было. Был вот такой приказ: «Ни шагу назад», ни шагу. Убитый ты, значит, ты убитый, известно. А если ты пропал без вести, а ведь поле боя остаётся за противником, и наших убитых-то просто закапывали в ямы, и всё – убит он или что? Я-то знаю, что так оно и есть на фронте. Я говорю: «Слушай, да ты знаешь, не думай. Твой муж наверняка в земле лежит». – «А что, я не знаю? А вот этих как, чем кормить?» Оказывается, она получала карточку продовольственную на этого умершего младшего, то есть хотя бы её. Я в эту ночь дежурил по району, мой отдел милиции. Ночью в башку мне пришло: дай-ка я напишу письмо. Написал письмо Иосифу Виссарионовичу, что вот такой случай. Женщина, трое ребятишек, вот такой случай, что умерший, там пятое-десятое. Можно ли чем-то хотя бы помочь ей, как-то иначе. Я отослал письмо, вдруг меня вызывает начальник отдела: «Товарищ Берчиков, вы работаете на участке хорошо, добросовестно, помогли вот там раскрыть, это раскрыть. Мы собираемся вас назначить старшим оперуполномоченным по борьбе с бандитизмом». Я говорю: «Товарищ начальник, какой из меня старший опер? Я ещё участковым-то полтора месяца работаю, ничего не знаю». – «Научим, поможем». Я ушёл. Через некоторое время ко мне в столовой подсел опер из уголовного розыска, и потом так, вроде невзначай: «Слушай, – говорит, – Володька, кто у тебя в Москве есть?» – «Ребят, мне 18 лет, я от мамы ушёл 8-го числа на фронт. Я жизни-то ни хрена не знаю. Я был на фронте, потом в госпитале, какая жизнь, я не знаю». И я по простоте-то душевной говорю: «Да никого у меня нет в Москве». Я написал письмо Сталину. После меня уже никто не вызывает никуда, ничего не назначают. А это его подослал ко мне начальник, узнать, есть ли у меня кто в Москве и как им дальше жить. Через некоторое время меня вызывает начальник: «Товарищ Берчиков, сдавайте свой револьвер, документы и поезжайте в распоряжение кадров Кировской области в Киров». Ну я, ничего не думая, сдал всё и поехал. Приезжаю туда, в управление. Захожу – там сидит майор. Я докладываю: «Вот я такой-то». – «А, пришёл, да?» – «Пришёл, – я говорю, – вот». – «А чего ты хочешь?» Я говорю: «Что я хочу? Я домой хочу в Ленинград». – «Ха, ишь чего захотел, куда». А потом засмеялся, открывает стол: «На тебе документы, поезжай ты в свой Ленинград». Вот, понимаете, ведь моё письмо попало в руки порядочного человека. Понимаете? Вот реакция такая. И потом, коли я уже написал письмо Иосифу, я им-то здесь, кировчанам, не нужен. Мало ли я куда ещё напишу. Я потом получил письмо от той же старушки: «Сынок, – говорит, – ей там помогли». То есть ей как-то помогли, дали возможность. То ли её на работу куда-то пристроили с ребятишками... Во всяком случае сработало это письмо. И она потом говорила: «Она тебя вспоминает, – говорит, – добром таким».