С нашей части. Ой, толковая, симпатичная, такая толковая. Я не знал, что она шить умеет. А отец научил её шить. Не жена у него шила, а дочь, подросток. Отцу шила брюки, костюмы, матери платье, себе платье. Такая смышлёная. Я не знал когда женился, что она может шить. Когда поехал к ней на родину: одна комнатка, одно окно, стол, кровать, две табуретки и коза Масятка. Вот. Бедненько так жили. Он держал бригаду, там 5 человек, они там кому пол постелить, кому сарай сделать, кому дверь, кому окна. А он был бригадиром там, бригадиром. Она нигде не работала, домохозяйкой была. Мать и пальцем не шевельнет, иголку в руки не брала, всё дочь. Лучшая радистка она, среднее образование, в институте учились. У неё слух хорош. И потом она: технику, машинку я купил немецкую, она что-то вышла из строя, я говорю: «Мастера вызовем». – «Я сама». Сидеть будет до утра сама ремонтировать. Она такая смышлёная. И я как за пазухой жил. Никаких скандалов. Она меня как ребёнком считала. Накормит вовремя, постирает, никогда мне грубого слова не скажет. Такая – чудо! Её все любили – родители мои, родственники. И все любили на работе, где бы она ни работала. Соседи тут в доме. Все любили. Я чудом… У меня в конце войны полсотни девушек было. Были студентки. И эта с восемью классами образования была. Чудо! Город Улянув, Польша, на реке Сана. Женился. Девушек демобилизовывали. Я пришёл к командиру части, говорю: «Давай, оставьте эту, Костину Аню» – «Не могу. Мне надо сдать на сборный пункт в другом городе, там станция в другом городе. Я перед ним отчитываюсь. А ты туда поезжай с Костиной». Я поехал, а полковник там был. Я говорю: «Так и так». – «Пиши рапорт». Написал рапорт. И другой офицер тоже женился. И мы где размещались, там поляк жил. Ну, частный дом, двор. Мы во дворе выкопали землянку, кровати там достали, простынёй перегородились. И через пять дней нас отправили на родину, эшелон, попали в Бобруйск, я в Бобруйске был. Округ был Бобруйский, белорусский, потому что Минск был разбит, полностью разбит, там негде было размещаться.