В блокадном городе

Началась блокада, как я сказал, и она постепенно-постепенно превращалась и в голод, и в обстрелы, и в бомбёжки, и в зимний период, и всякий, то есть во всякие уже жёсткие вещи. Ну, что мне запомнилось в блокаду: как вы сами понимаете, ни света, ни газа, ни тепла, ни еды, ничего. Жили, я не знаю как, прозябали. Отец всё время ходил по этому базару, что-то там комбинировал, что-то там менял, не знаю, может, где-то даже подворовывал. Очень сложно жили, что там говорить. Однажды, как сейчас помню, принёс кусок мяса – так он это представлял, и отдал бабушке, сказал: «Мамаша, я тут кусок мяса привёз, свари суп». Ну, бабушка взяла, сварила. Когда сварила суп, это оказался глаз лошади вместо супа. Замороженный был как мясо, а тут такое. Вот это мне хорошо запомнилось. Ещё запомнилось, что в качестве еды использовали хряпу – это зелёные листья капусты. Каким-то образом капусту не убрали, и её даже не знаю, как доставали: то ли там ползком, то ли как, но хряпу тоже продавали, как продукты. И у нас, по-моему, мешок был этой хряпы. Бабушка, даже не знаю, откуда масло у них было, жарила эту капусту, добавляла там какой-то крупы: то ли риса, то ли пшена, точно не помню. И вот эту еду, пока у нас была возможность, ел. Ну, как получали? Ну, сами знаете, самое сложное время – это декабрь-январь был в блокаду. Самые тяжёлые, самые голодные, самые сложные для жизни месяцы. У нас во дворе, мы на пятом этаже жили, наши окна выходили на Варшавскую товарную. Ну, там мы видели кое-что, и однажды снаряд упал как раз перед нашими окнами. Снаряд откуда-то взялся, сделал очень большую яму, и там пробило трубу водопроводную. Где-то воду перекрыли, но, по-моему, не до конца, потому что вода всё время сочилась, наполнила эту яму, и люди ходили, и мы тоже, оттуда брали воду. Даже с Хлебозавода, я знаю, 12-й Хлебозавод на Смоленской улице, с бочкой приезжали за водой сюда. Вот это мне очень хорошо запомнилось. Ещё очень запомнилось, как однажды, даже не помню, наверное, где-нибудь в октябре, напротив нашего дома была семидесятая школа, и эту школу сделали, ну, штабом, не штабом, я не знаю, короче, там были эти ополченцы. Там они собирались, их обучали, что делать. И однажды, даже не помню, что-то ближе к осени, несколько автобусов подогнали, и быстренько-быстренько там выбежали люди эти в гражданской одежде, не военные, а ополченцы с ружьями. Срочно посадили в эти автобусы их и помчались в сторону Средней Рогатки – это по направлению в Пулково. Вот это я хорошо запомнил. Но что интересно, вот чтобы, значит, каким-то образом сохранить тепло и самим его сделать, мать с отцом перетащили матрас в ванную. Положили на ванную матрас и сами на нём, а мы внизу с бабушкой в ванной. Вот в этой ванной мы жили, чтобы сохранить тепло. На кухне мы там кое-как какие-то дрова или книги, или даже журналы, я точно не помню, жгли, буржуйка стояла. Вот тепло оттуда каким-то образом сюда проводили. Вот мы там прозябали очень долго. И мать, в конце концов, и отец уже плох был... Я вот как его помню: у него лицо полностью было чёрное, но он всё же ходил каждый день куда-то, чего-то приносил, что-то там разговаривали. Но я запомнил, что у них абсолютно не было никакой паники. Вот я читаю иногда книги там и прочее очевидцев, они говорят, что евреи очень беспокоились, когда находились в Ленинграде, в блокаде, всячески старались любыми способами выехать. Они чуть ли не пешком уходили на Ладогу, ну, по разным причинам. У нас вот не было этого. И мать вроде носила еврейскую фамилию, и отец. Они как-то спокойно относились, не знаю, или уж настолько притуплено было восприятие всего этого. Ещё я очень хорошо запомнил: в принципе, за водой я ходил, меня посылали. Я с поварёшкой, с каким-то ведром за водой туда опускался, мальчишка, и черпал то, что мог вытащить. Так под аркой лежала такая сумка, раньше они были чуть ли не у каждой хозяйки. И в сумке лежал, я думал, это кукла, а потом оказался живой ребёнок, выброшенный. Представляете, вот в сумке под этой аркой лежал ребёнок, причём долго лежал, по-моему. Никому до этого дела не было – вот такая позиция. У бабушки однажды произошёл несчастный случай: у неё в булочной из рук вырвали хлеб. Мужчина вырвал у неё хлеб, схватил, его поймали, он упал. Она говорит: «Я его по морде бью сумкой, а он ест, я его бью, а он ест». Принесла там то, что сумела отнять. Вот такая была ситуация. И в этой блокаде мы жили до двенадцатого февраля сорок второго года. А в этот день мать всё же добилась и решила вывезти всю семью. Уже и отец был плох, да и мы там, как я помню, тоже были не очень здоровы. Короче говоря, нас мать спасла: если бы не смогли выехать, мы, наверное, вряд ли бы выжили.