Дискуссия о литературе с Хрущёвым

Я уже не помню точно, как это было — мы очень устали к тому моменту — и вдруг он сказал: «Вот у вас есть такая», — и назвал меня. С мест раздались голоса: кто-то говорил, что я хороший человек, мол, да, хороший, то-сё. А кто-то, наоборот, говорил, что нет, не хороший. А если хороший — почему она сюда не выходит? Я встала и пошла. Но я не подошла прямо к нему. Они сидели за длинным столом — там было всё правительство, и Хрущёв, конечно. А мы сидели отдельно, за другими столами. Я только приблизилась туда. Меня очень ласково поприветствовала Нина Петровна, которая сидела ближе к нам, со стороны публики. Ну и он начал, так сказать, говорит: «Почему же вы тогда не скажете — то да сё?» Я вышла, и что могла — то и говорила. Говорила о том, как мы работаем, что делаем. Но я очень быстро поняла: у него совсем другая информация. Ему доложили, что мы — это что-то вредное, что мы действуем как бы против него, против ЦК, против политики партии. Потом, когда он разрешил мне говорить, он меня очень часто и надолго перебивал. Я останавливалась, и уже потом было трудно продолжать. Но разговор, тем не менее, шёл — во всяком случае, какое-то общение происходило. Я помню, что сказала ему: «Никита Сергеевич, Вы восстановили справедливость во многих сферах нашей жизни и нашего общества. Но восстановите её и в литературе. Сделайте так, чтобы было невозможно клеветать друг на друга, чтобы нельзя было безнаказанно говорить неправду». Сейчас мне уже трудно восстановить весь этот диалог — слишком много времени прошло, и слишком много всего потом наслаивалось. Но когда всё закончилось, я поняла, что мне тяжело. Я как-то оказалась одна, в положении человека, который возражает ему, не соглашается с ним в чём-то. А это, конечно, вы сами понимаете, совсем не та позиция, с которой легко вести такой разговор. Поэтому я сразу же попросила Шепилова — он тогда курировал искусство — попросила его меня принять. Он обещал, велел звонить секретарю, назвал куда, кому... Обещал, но недолго он ещё был этим начальником.