Мои отношения с Хрущёвым

Тут ещё и ко всему этому добавляется то, что Хрущёв ко мне относился очень хорошо. Начиная с Украины, я с ним на Украине проработал 4 года – с 1946 года и по 1950-й. Пришёл я секретарём по кадрам, недолго был там в комсомоле. Потом, буквально через семь-восемь месяцев я стал первым секретарём. И я с ним работал там три года. Был первым секретарём. Больше того, даже меня, как секретаря ЦК комсомола, которому чуть ли не 23 или 24 года было, избрали в состав оргбюро ЦК партии Украины на съезде партии Украины. Это, вообще, небывалое и особое такое отношение. Ну, и потом он ко мне как-то относился с очень большим, понимаете, доверием, уважением. И поддерживал, и помогал. Мне даже нередко на встречах с избирателями задавали вопрос о том, что не является ли моя жена, а точнее, слухи такие, что моя супруга – это дочь Хрущёва. И поэтому меня вот так и выдвигают, и двигают, и всё прочее. И потом, уже когда в Москву я пришёл, здесь я мог и с ним разговаривать запросто. Даже тогда, когда и первые секретари ЦК комсомола не всегда могли с ним связаться напрямую. У меня такая возможность была, потому что он ко мне относился так. А тем более уже потом, первым секретарём. Произошло это, когда меня взяли завотделом ЦК партии, и побыл я всего девять месяцев. Ну, там заварилась очередная какая-то интрижка, связанная с секретарём ЦК партии Кириченко – такой был. Он до этого был секретарём ЦК партии Украины, ну, и тут он с членами президиума ЦК и секретарями не нашёл общий язык, и они его решили выставить. А они подумали о том, что Кириченко меня взял и по его рекомендации – завотделом. Для того, чтоб моими руками расставлять кадры в партии, в государстве. Так как отдел партийных органов ЦК КПСС, который я возглавил после Шелепина… Шелепин ушёл в КГБ, он был завотделом по этим, а меня вместо него взяли. Это ведущий был отдел – отдел партийных органов ЦК по союзным республикам. Значит, всё сходилось ко мне. Поэтому, в результате этой интриги, я оказался в Азербайджане вторым секретарём. И когда Хрущёва не было, пока тут со мной вели эти разговоры Фурцева, тот же Игнатов, другие. А когда он приехал, уже был почти вопрос решён, и когда я к нему пришёл, то он говорит, что вы себя неправильно вели на секретариате – так нельзя. А я на секретариате высказал ряд возражений не по поводу того, что меня туда посылают, а что нельзя так с кадрами обращаться. Взяли, сорвали с комсомола, я там полтора года первым пробыл, взяли завотделом, а теперь говорите, что вспомнили о том, что я не был на партийной работе. А вы что, не видели, когда меня брали? Я когда вам об этом говорил, вы мне сказали, что первый секретарь ЦК ВЛКСМ приравнивается к заведующему отделом ЦК, и поэтому не зачем, не обязательно вам, понимаете, ещё быть. Он говорит: «Нет, ну, вот вам надо побыть секретарём ЦК или обкома партии», – Хрущёв уже в беседе, перед отъездом из Азербайджана. – «Для того, чтобы потом на большую государственную или партийную работу. А в общем, вот, вы, понимаете, слишком с секретарями невежливо разговаривали и прочее». Ну, у нас такая размолвка, и я уехал в Азербайджан. Там он приезжал на сорокалетие Азербайджана, советской власти и компартии. Там у нас вроде ничего, ну, произошла стычка, ну, так, как говорят, семейного порядка. В общем, не то что семейная, а такая по мелочи. И казалось бы, что тут и готовят. Тем более, предложил он мне, когда вызвал уже на КГБ и сказал о том, что, вот, мы советовались и решили, и что я же вас предупреждал о том, что для большой государственной работы вам надо побыть на периферии – где-то в республике или в области, на партийной или советской работе. Ну, вот теперь мы решили вас на КГБ. И когда я ему сказал: «Я не чекист и прочее», – он говорит: «Ну, там чекистов много было, дров много наломали, там был Шелепин». А я ещё говорю: «Что ж я буду делать там?» – «А, вот, там был Шелепин, а вы продолжайте то, что он там начал». Ну, и доверие полнейшее было, поэтому, конечно, тут всё смешалось тогда. И чувство такое было, конечно, и долгое, и колебание, и сомнение, и всё. Но я вам скажу, что он порядком надоел, конечно, всем. В том числе и нам. Он ведь, понимаете, сокращением армии и целыми рядами актов против армии вызвал очень большое недовольство генералитета, среди офицерства и вообще в армии. На КГБ он всё время нажимал, наступал о том, что надо его распогонить, КГБ, разлампасить. Не надо нам иметь военных в КГБ – должны быть гражданские. И за все годы, пока Шелепин был и я, до 1964 года, ни генералов никому не давал в КГБ. Пограничным войскам, которые нам подчинялись, там получали генералов – мы представляли, давали. А я имел право присвоить звание только полковника. Выше полковника я должен был входить в правительство, в ЦК и в правительство, и решением Совета Министров присваивалось звание генерала. И поэтому уже получилось, что часть республик у нас в КГБ возглавляли полковники, потому что генерала нельзя давать. В МВД – генерал, а у нас – полковник. В погранвойсках – генерал, а у нас – полковник. А старшие воинские начальники, если можно так сказать, в республике – председатель КГБ. А он полковник. Это тоже вызывало, понимаете, у чекистов недовольство и такое отношение, довольно критичное. Я был гражданским. Он у меня не дал же звания. Звания никому. Я штатским был. Мне дали генерала после его освобождения, когда я представил на всех тех, кому не давал Хрущёв и кому положено – те, кто занимал генеральские должности, понимаете. Председатели КГБ республик, председатели областных управлений, начальники областных управлений. У меня в аппарате многие начальники, которые за эти шесть или семь лет были повышены в должности. Они не имели генеральских званий, а занимали генеральские должности. И когда я представил уже после его ухода, то как раз это было в Кремле, где-то в ходе заседания – не то Пленума, не то Верховного Совета. И я там был, в этой комнате, в предбаннике, там, где президиум ЦК обычно собирается. А я в передней, в приёмной этого зала. И когда вышел Микоян оттуда, он меня поздравлять начал. Я говорю: «С чем, Анастас Иванович?» Он говорит: «Вам присвоили сейчас генеральское звание». Я говорю: «А в связи с чем? Я не просил…» – «Ну, этого не просят сами, это без вас решают этот вопрос».