Национальное самосознание или межнациональные конфликты

Сложный это очень вопрос. Вы знаете, действительно сложный. Конечно, ссылаться сейчас на сложность того или иного вопроса – это банальность, стало уже банальностью. И тем не менее, когда мы говорим о национальном вопросе, я думаю, что здесь действительно есть какая-то тайная, почти неразрешимая загадка. Но, тем не менее, наверное, она и должна быть разгадана практикой жизни. Теоретически тут мало что можно сделать. Да, действительно, дружба народов, и действительно в сознании, скажем, людей, я всё время отталкиваюсь от своей молодости, от тех лет. Да, собственно, идеология или, вернее, социальная психология на этот счёт у меня и сейчас не изменилась. Мне вообще до сих пор не важно, какой человек национальности или кто, такое как-то даже странно. Я помню, ещё сразу после 1985 года на первых заседаниях Политбюро я предлагал даже изъять из анкеты национальность. Но почему-то в оставлении этого параграфа очень настаивал товарищ Чебриков. Он категорически возражал и доказывал и прочее-прочее. Зачем нужно было КГБ оставление этой графы – я не знаю. Ну, видимо, это было тоже как-то нереально, не знаю. Но что я имею в виду под этой сложностью? С одной стороны, то, что малые ли большие нации стремятся как-то себя осознать как нации более полно. Скажем, своё культурное единство, своё прошлое, традиции – всё это вроде хорошо. Да на самом деле это хорошо. Но почему же та или другая нация должна потерять ощущение прошлого своих предков, своей истории – плохой или хорошей? С другой стороны, ведь будущее человечества не лежит в русле такого, ну что ли, узконационального развития. Я помню, ещё молодым был, поехал в Башкирию в 1955 году. И там ко мне тогда пришли представители интеллигенции с жалобой на то, что в Уфе нет национальной школы, башкирской. Ну действительно – как это, в столице Башкирии нет национальной школы? Я ещё тогда понимал, что это какая-то чепуха. Стал заниматься этим вопросом. Ну вдруг мне власти городские говорят, что желающих нет. Тогда я собрал интеллигенцию и говорю: «Знаете, помогите, чтобы желающие были поступить в эту школу». Я прошу иметь в виду – это было в 1955 году. Ну что же? Искали, искали – действительно, не собрали на школу-то людей. А из тех, подписавших письмо интеллигенции, один записал своего ребёнка в башкирскую школу. «Почему?» – я тогда их стал спрашивать. «А как, – говорят, – а мы хотим, чтобы наши дети могли пойти в Московский университет учиться, в Ленинградские вузы и так далее». Вот видите – и такие настроения, и такой процесс. Но мы не можем всё-таки не видеть, что по тем или иным причинам, так или иначе, элемент русификации имел место. Пусть иногда объективные процессы, но иногда и, вы знаете, с элементами подталкивания. Какие-то два противоречивых процесса. С одной стороны, создание букварей и алфавита для северных народов – вроде как бы возрождение. Да какое там возрождение? То есть начало нации, так сказать. С другой стороны, в общем-то, не был, конечно, объявлен русский язык государственным. Но всё-таки это велось настойчиво и так далее. Да и, наверное, русификация-то шла за счёт ущемления развития национальных культур. Это всё не как государственное, вроде бы, выходило на арену не как такая государственная продуманная политика русификации, а политика каких-то мелких шагов, акцентов, настроения, атмосферы. Хотя надо сказать, было много и объективных процессов – тяготение тех или иных наций к русскому языку, к культуре. Видите, какой-то такой смешанный, противоречивый процесс. Как сейчас вот – во что это выливается? Хочется аплодировать и приветствовать, скажем, подъём национального самосознания. Но когда он выливается в кровь и в столкновения, какое же это национальное самосознание? Это его деформация, это его, если хотите, оскорбление этого самосознания. Я за то, чтобы, скажем, татарский народ жил, основываясь на своих традициях, на развитии традиций и языка. Но когда я вижу по телевидению демонстрацию, в которой отмечаются, видите ли, причём таким своеобразным образом, жертвы, которые понесли татары при взятии Казани Иваном Грозным, вы извините – это для меня лично, как для русского человека, кажется каким-то, мягко говоря, непонятным. Я тогда могу и другие речи произносить, которые, может быть, и не столь уж услаждают слух людей, которые безоглядно ныряют в эту бездну национализма.