Пленные

У меня был приятель, художник, который как раз был в немецком плену. И из-за этого нас, его — из «Воениздата», где мы тогда работали, — попёрли, когда пришлось заполнять анкету. Он порассказывал... А основное, что я сейчас хорошо знаю о немецком плене, — из большой переписки с одним бывшим морским офицером из города Кувшинова. Он шесть раз бежал. Шесть раз! Человек, кстати, был и во Ржевском лагере, где был и мой друг-художник. На основании его рассказов были написаны «Борькины пути-дороги». И вот любопытные вещи. Во-первых, он рассказывал: «Меня предавали свои, когда я был в бегах, где-то в деревнях. А два раза меня спас немец». Один раз спас немецкий переводчик — из поволжских немцев. Он был моряк и посоветовал ему, чтобы на допросе он сказал, что служил в торговом флоте, потому что моряков немцы ненавидели и расстреливали. А второй раз, когда он попал в плен, его бросили в избу, и туда пришёл немец, который принёс ему еды. Он его так и называет — «странный немец». Он, кстати, довольно хорошо говорил по-немецки, ещё в училище, предчувствуя войну, учил язык. И немец что-то по-русски тоже говорил. Рабочий, говорил, что против Гитлера. И говорит: «Что вы так плохо воюете? Зачем же идти в лоб? Вот сидит наш за пулемётом, а вы идёте прямо на него». Вот такой странный немец. Он даже понять сначала не мог, что происходит. А ночью к нему пришёл немецкий офицер и украл валенки, которые он снял. А утром его стали выгонять и вести босиком. И вот этот «странный немец» уговорил остальных подождать, достал ему какие-то шмотки, которые он намотал на ноги. Иначе бы он ноги отморозил, была бы гангрена — на улице было минус двадцать. Вот такие странные вещи... Он рассказывал ещё любопытные истории. Всё это написано документально, все письма я храню. Вот, в лагере, когда приходили вербовщики из РОА, они, в общем-то, рассказывали всё как есть — и рассказывали правду. И про коллективизацию, и про 37-й год. Тем более, ведь они приходили ещё с полевой кухней — варилась каша для тех, кто выйдет. И запах этой каши доносился до всей этой массы голодных людей... И вот, понимая всё это, он говорил: «Я сделать этот шаг к вербовщику не мог». И многие не делали этого шага. Это были, в общем-то, единицы.