Родная и вторая мамы

Да, Бронислава Соломоновна Металликова, она... Сейчас я вам расскажу всё. Она была эндокринолог. Она должна была защитить кандидатскую диссертацию. Она работала вместе с Васюковой, которая была директором института эндокринологии. А мамин родной брат был начальником Четвёртого управления Кремля, первый, когда вот построили это здание на Грановского. Он был профессор. И когда в 1937 году было первое дело врачей, когда там обвиняли в смерти Горького и когда Плетнёва обвинили, его, как начальника Четвёртого управления, посадили. В 1939 году, в апреле 1939 года, она попросила приёма. Выйдя из больницы, у неё было подозрение на энцефалит, головные боли были очень сильные. Даже не заезжая на дачу ко мне, а мне было тогда год и три месяца, она попросила Берию её принять по поводу Миши и по поводу родного брата. Чтобы узнать, как его дела, и можно ли, могут ли быть какие-то возможности освобождения. Она приехала туда, наш шофёр её отвёз на машине. Потом, через два часа вышел адъютант Берии и сказал, что Лаврентий Павлович отвезёт маму на машине сам домой. Шофёр уехал. И папа в двенадцать часов или в час ночи, приехав в дом на Набережной, узнал от шофёра, что мама там, но нигде её дома не было. И он тут же стал звонить Лаврентию Павловичу – то ли на работу, то ли домой, я не знаю. И тот ему сказал, что она давно от него ушла. А наутро он, значит, к Иосифу Виссарионовичу: в чём дело? Он говорит: «Сейчас я узнаю. Я не знаю, в чём дело». Позвонил Берия и значит, сказал, что вот её, значит, вроде, как она связана с Троцким. Поэтому его потом из дела мы узнали, что в Париже она встретила Льва Седова, она с ним там беседовала и никому об этом не сказала. Ну, это была основная вина. И то, что ещё в этом протоколе допроса было написано о том, что вот она вышла замуж за папу для того, чтобы иметь доступ вот к высшим кругам и проводить какую-то свою политику. Ей всего было двадцать семь лет. Конечно, ни о какой политике она вообще не думала и не собиралась в общем, она занималась наукой. А всё это было связано с тем, что жена Миши, дяди Металликова, была сестрой хорошей знакомой Седова. Вот из-за этого и началась вся котовасия. Да. То есть везде фигурирует, даже в каких-то справочниках, что дальняя родственница Троцкого. Ну, а когда дело касалось Троцкого, вы сами понимаете, тут разговор короткий был. Папа просил, умолял, он говорил: «Что же, это самое, мне делать?» А ему сказали: «Девочек? Что девочек? Ну, можешь отдать их в приют. Но, в принципе, зачем? Мы поможем их воспитать». Да, да. А Берия на следующий день прислал огромную корзину фруктов и шоколада, в которой было написано: «Маленьким хозяйкам большого дома». А он вообще был страшный человек. Мне даже говорить о нём не хочется. Я помню эпизод. Мы как-то приехали с мамой, со второй мамой, к ним на дачу и что-то играли в волейбол. Он подошёл ко мне, обнял меня и, смотря на папу, говорит: «Она будет такая же красивая, как её мама». Мама была очень красивая. Папа меня дёрнул, он побледнел совершенно и сказал: «Иди, играй с Ниночкой». Ниночка – это Марфина дочка. Ну, это тоже было очень интересно. Мы играли в песочнице, а рядом стояла избушка на курьих ножках, детская избушка. И из каждого окошка там высовывались кгбшники и смотрели, как мы лепим куличики. Вы знаете, толком неизвестно. Но дали, как при реабилитации, справку, что она погибла в 1942 году. Ну, я думаю, даже раньше, когда немцы подходили к Москве. Она похоронена в общей могиле, то ли в Бутово, то ли в Коммунарке. А дядя точно известен – он в общей могиле на Донском, потому что в книгах сохранилось. А тут тоже было написано, но кто-то у меня из историков звонил и говорил, что она, вроде, там, в Коммунарке. А я была ещё совсем маленькая, совсем маленькая. И я даже не понимала, кто такая мама. Потому что вокруг меня были все очень тёплые люди. Была моя няня – баба Маня, я её звала Мак, мы её звали, Мэри Дмитриевна Макаренкова. И я с ней в Куйбышеве была, и здесь, в Москве, когда приехала. И как-то очень долго я вторую маму называла тётя Катя, тётя Катя. Мне говорят: «Ну, почему ты её называешь тётя Катя? Она твоя мама». Я говорю: «Мама? А как это?» Ну, в общем, как-то она стала. Ну, это, наверное, уже 1943–1944 год. 1942 год. Значит, мама – 1930, через три года. И я помню, она приехала к нам в Куйбышев. Ну, тоже это я плохо помню, это рассказывала моя баба Маня, няня. Значит, она подошла ко мне и стала что-то рассказывать про дачу. Я говорю: «А где у вас дача?» Она говорит: «Вот там же, где у тебя». Я говорю: «Я вас там не видела». Ну, вот, она немного побыла в Куйбышеве, потом она уехала в Москву.