Вы знаете, как ни странно, но он диссидентами не интересовался. Не поднимал он сам в разговорах вопрос о том, кто прав, кто виноват. Иногда мы сидели в кругу, и я помню, когда… Но он очень переживал нападки на Пастернака, считал это несправедливым. И я помню, здесь как раз был Ливанов и ещё кто-то, не помню, но Ливанов, как всегда, был. И они обсуждали, тогда разговор зашёл о судьбе Пастернака, о гонениях, которые у него начались. И Андрей Андреевич сказал, что «Доктор Живаго» надо было сначала прочитать, и вообще тогда бы не возникло никаких вопросов. Потому что он считал, что многие, кто критиковал «Доктора Живаго» как произведение и Пастернака, не читали сам роман. Вот это у него вырвалось как-то. Он говорил: люди не читали, а такие суждения. А почему ещё? Потому что Лидия Дмитриевна и отец были лично знакомы с Пастернаком, бывали у него в гостях. Я говорю, к нему тянулись люди искусства, и он тянулся. Интересно, он рассказывал нам много нового, из другой области. И он к ним тянулся. И вот они были у Пастернака на даче. И даже, как рассказывала мама, Пастернак написал короткое стихотворение, которое отдал ей, посвящённое моей маме. Но вы знаете, затеряна эта бумажка. Не можем найти это стихотворение. Хотя какой мне смысл не верить Лидии Дмитриевне, тем более маме, тем более отец подтвердил, что такое стихотворение было. Так что за Пастернака у них душа болела. Они считали его талантливейшим нашим поэтом и не понимали, почему его так преследовали. «Один день Ивана Денисовича», конечно, читал, мы все его читали. Я не думаю, что ему были интересны все эти писания. Не потому, что он высокомерно относился к этим людям, а потому, что его загруженность была такова, его работа была такова, внешняя политика занимала всё время, и он не был зациклен на том, чтобы читать эти работы. Он, наверное, не успевал шифротелеграммы прочитать. Хотя читал он очень много, прекрасно знал русскую историю. Его любимым иностранным поэтом был Шиллер. «Казнь Марии Стюарт» – вот вся эта история. Гёте он любил.