Фантастическое трудолюбие и самодисциплина

Он вставал в 4:30 утра. Понимаете, каждый день, всегда. Он не знал этой усталости. У него был режим. Он ложился рано спать. Он ложился – в полдесятого он уже ложился спать. Он ложился всегда. Были ли дома гости, позвал ли он сам их, пришли ли его хоккейные тренеры, разговаривающие на разных языках, там как Стрёмберг, Тумба-Юханссон. Он всё равно вставал из-за стола и как бы куда-то уходил. Мы-то знали, что ровно через пять минут он спит. И дальше гостей занимали сами. Или мама металась. Он жил очень скромно, отец. Они с мамой прожили в двухкомнатной квартире. И до сих пор мы живём в том же доме, никто никуда не переехал. Мы там выросли, дети, там ещё была бабушка. Мы все жили в двухкомнатной квартире. Галя вышла замуж, она жила в одной комнате, мама с папой – в другой, а мы с бабушкой жили на кухне. И так было очень много времени. Он никогда для себя ничего не просил, никогда. Для себя ничего не просил. Он не мог вообще просить. «Нина, нам советская власть дала с тобой квартиру». Мама говорила: «Толя, нам уже тяжело. Внизу освободилась на нашем, на четвёртом этаже, мы на пятом живём, трёхкомнатная квартира. Попроси, может быть, тебе дадут, мы как-то все по комнатам разъедемся». Он же писал, вставал в полпятого утра. Он говорил: «Нам, Нина, дала советская власть двухкомнатную квартиру, и мы в ней будем жить». То есть, понимаете, если как бы... Наверное, он считал так, что о нём кто-то должен побеспокоиться. Но сам просить он не мог. Он единственный, он, например, ездил на этой машине. Он же большой был, папа, грузный. Всегда. И он ездил на машине «Волга». Каждые, так сказать, пять лет он её менял. Он её сдавал, получал разрешение на новую, ехал на завод в Горький и там получал – на Горьковском. Или так это было подгадано, что после игры, потому что игры были всегда тоже в Горьком. Он оставался на один день или на полдня, брал эту машину и на ней возвращался из Горького. Так сказать, никаких абсолютно привилегий, никаких пайков, никаких заходов в какие-то немыслимые гастрономы или что... У нас этого не было и как-то не могло при нём быть. Это была строжайшая дисциплина, самодисциплина. И он мне в этом тоже очень помог, понимаете, потому что, в принципе, мы были обеспечены. Папа, мама работали, и папа выезжал за границу. Мы могли бы вообще всё что угодно делать. Но мы как-то тоже с Галей занялись делом. Галя в 17 лет пошла работать в школу, в 16 даже, и поступила в Вечерний институт русской литературы. И он только мог нас спросить, куда мы. Он на нас не давил. Понимаете, он считал, что это правильно – работать и учиться. Он всегда играл, он всю жизнь играл. И когда они отдыхали, они играли всегда в теннис. Это было в Гурзуфе. И каждый день он играл в ЦСКА, когда было лето – не было же закрытых кортов. А потом уже появились закрытые корты, и там ему разрешали в 6 утра, в 6:30 утра. Кто придёт в 6:30 утра? Никто. Но Тарасов полчаса играл в теннис. Он всегда играл в теннис. И такая дисциплина. Вообще, вся жизнь, как вы понимаете, она в коридоре, она с посвящением. Он был большой фантазёр и выдумщик по части хоккея, понимаете? Вообще, по части движения. Он замечал какие-то вещи, которые, знаете, профессиональный тренер по фигурному катанию не увидит. Он мог посмотреть один раз, он очень мало меня смотрел, потому что, во-первых, ему не до этого было. Он сам своим делом занимался, большим. Не то чтобы там какую-то протекцию устраивать – дочка начала работать. Но когда мы остались на чемпионатах мира, он посмотрел Моисееву и Миненкова и говорит: «Знаешь, он плохо у тебя с поддержек её ставит. Он, видно, у тебя физически слабый». Это было абсолютно точно. Потому что это всё, что касалось движения.