Встречи, которые делали меня счастливым

Я считаю себя счастливым человеком, потому что неожиданно, и я повторяю, я был в школе и общался с Ландау. Хотя нельзя сказать, что я общался с ним, я не понимал, что это такое. Но когда они сидели с моим отцом, я просто видел, как искры летят. Отец – отцом, но от него и от Ландау искры летели. Это было в Питере. Потом жизнь так сложилась, что один, второй, третий, и я снова повторяю: юность Сильвестрова, Бажан. И как-то галерея людей получилась в моей жизни. Один ведёт другого, второй – третьего, четвёртого. Практически благодаря Никите Алексеевичу, потому что после литургии в воскресенье мы собирались, пили кофе и шли туда, напротив. Если вы знаете, есть такое место, ну, я не люблю слово «кафе», не знаю, как назвать. И вспоминаешь одного, второго, третьего. Вы знаете, какое это счастье? Тут же Никита Алексеевич, тут же Любимов. 25 лет с Любимовым. Ещё сегодня вспоминал Игоря Петровича Владимирова. Знаете, в Питере был такой удивительный человек. Он был немного другой крови. Я вспоминал его, потому что, знаете, чего я боялся всю жизнь? Не то чтобы боялся, но, например, с Владимиром. Он так и не поставил мою пьесу, потому что Соловей уехала тогда, она должна была играть. Но неважно сейчас об этом. Какая-то была дружба с ним через Данила Данилыча Лидера вначале. Знали ли вы Лидера? Художник. Это был великий художник. Он был питерским, сидел в тюрьме, был немцем. Потом оказался в Киеве, влюбился. Работал в Александринке, в театрах Питера, у Акимова. Здесь он поставил «Вечерний свет» – знаменитый спектакль, если знаете, с Виктюком. Вот Данил Данилыч. И получилось так, что была какая-то неразлучность с Владимиром. Актёры меня ненавидели. В Таганке всё как-то было нормально, а там обычно ненавидели – почему я с ним, как-то так вёл себя. Как раз развёлся с Фрейндлих тогда. К чему я это всё говорю? Я всё время боялся, что могут сказать что-то специально. Могут сказать, что я с буфетчицей себя неприлично веду. Я не знал, что. Просто ему сказали, что я с буфетчицей неприлично ведусь, и он смеялся. А я с ней вообще не был знаком. Я просто говорил метафорами. И как-то ни разу никакой клеветы не было. Потому что Никита Алексеевич всегда был со мной. Они чувствовали, что я настолько открыто люблю, и хотя бы… Москвин может рассказать: я всё время у Любимова сидел. Например, он говорит: «Пойди, этого Борю встретишь». «Какого Борю? Я не понимаю». «Ну, увидишь, какого Борю». А это был Немцов. Я его привёл, не был с ним знаком, и Любимов говорит: «Ну что ты ходишь? Садись». Я свидетель. Москвин рассказал весь разговор. И вот это всё было удивительно в моей жизни. Одно, второе, третье. Сейчас, конечно, я пишу что-то главное, потому что… И владыка писал, и митрополит Антоний говорил, что я… Вот я вас вижу, радостно познакомился с вами, и вижу вас здесь и там. Потому что, безусловно, человек существует и там, параллельно. Это совершенно очевидно. Есть двойник. Всё рядом. Душа нематериальна. Она может быть за миллион лет от вас, например, моя или ваша душа, где-то за миллион лет, но так как она нетварная, она общается с вами. Если нужно, в один момент окажется здесь, потому что материальные категории – это миллионы световых лет, но душа моментально окажется рядом, она нематериальна. Это чувствую. И вот память об этих удивительных людях.