Юрий Любимов. Театр на Таганке

Я же знал его, естественно, до отъезда через сына Никиту покойного и Феликса Антипова, моих друзей. Но это было не близко, я мог ходить на репетиции и так далее. А дружба началась, когда он вернулся. Это была настоящая дружба. И получилось, что наш дом, где мы находимся, и Таганка, как бы, были сообщающимися сосудами. Во-первых, многие ходили в буфет, начиная с этого и заканчивая тем, что, например, приходит Аверинцев сюда, на Таганку, я его веду к Любимову. Там Любимов бросает репетицию, начинается обед с Аверинцевым. Приходит кто-то к Любимову – я веду сюда. И вот такие сообщающиеся сосуды были. Я бы сказал, что Любимов сыграл очень большую роль в строительстве «Русского зарубежья», и в то же время «дом» сыграл большую роль в его жизни. Когда он был здесь, я всё время был с Никитой Алексеевичем, начиная от того, что всегда был с ним, и у Алексия Патриарха, и так далее. И говорю Юрию Петровичу: «Никита Алексеевич приезжает». «Ой, как здорово, ой как здорово». Он идёт к Никите, Никита идёт к Любимову. Они начинают обедать. Потом он говорит, что это Любимов здесь, Никита здесь. Он идёт сюда. И вот такое тесное общение было, потому что Юрий Петрович видел в Родзянко и в Струве – вот такой другой мир, понимаете? И он был счастлив с ними, счастлив от них. Вы знаете, у Любимова была необыкновенная энергетика. Я помню, как Шнитке, совершенно больной, сидел, и Юрий Петрович рассказывал ему байки, а Шнитке был в другом мире. Это одно. А когда со Струве он рассказывал байки, то Струве его, наоборот, заставлял продолжать, и всё это было по-разному. На Шнитке он не действовал своими байками, а на Никиту так действовал, что потом мы ходили гулять, потому что Никита говорил: «Если ему столько лет, то, как жизнь, как жизнь не коротка». Когда Юрий Петрович ушёл из театра из-за всех интриг, он стал работать в Вахтанговском театре в «Бесах». Я один раз был на репетиции «Князя Игоря» в Мартыновской редакции, с ним же работал после смерти Денисова, всё время с Мартыновым. И та энергия, которая была у Любимова, мне совершенно непонятна. Когда начинался театр, это было чудо, потому что, начиная от Высоцкого, Вани Бортника и так далее, это была энергия, которая взрывала всё. Энергия была любимовская, но он её передавал всем. Я не могу говорить про Высоцкого, у него была своя энергия тоже, но, конечно, его работа с Любимовым сыграла выдающуюся роль, в этом нет сомнений. Но все, кто там был, Филатов и такие яркие личности, как Бортник, если помните, Ваня, и Феликс Антипов, Зина Славина, Демидова – так особняком была, как я понимаю. И они играли особенно «Антимиры», а ещё были тексты Вознесенского, которые они сыграли 100 или 1200 раз. Вся Таганковская площадь была запруднена людьми, которые надеялись получить билет. Лавров, Министр иностранных дел, вручал Любимову медаль ЮНЕСКО Моцарта. Он рассказывал, что купил у рабочих сцены проход в театр, и его спускали через дымовую трубу, на канатах, и он поломал ногу, когда сорвался с каната. Это было что-то невероятное. Я уверен, что именно театр дал толчок новой жизни, потому что книга есть книга, а Таганка… Слышали, не слышали, наш Задорнов, отец Александр, он из Риги, все они были из Риги, аристократическая фамилия, между прочим. Его мама ездила сюда, ей доставали билеты на премьеры, на спектакли, из Риги, приезжала и уезжала. Так что все стремились на Таганку. Это была такая история. Он не стремился к популярности. Это были те люди, которые думали не о зрителях, а о тех, кто сидит в зале. Он понимал, что он даёт людям другую жизнь, активную, полную любви и восторга, потому что там был настоящий восторг. Он хотел передать людям, что существует нечто другое, что есть свобода от комплексов. Все были закомплексованы, понимаете? Тот же «Современник» – слава Богу, что он был, но они играли пьесы Шатрова, вообще непонятно откуда взявшиеся. Это на полном серьёзе.