Первый импульсный быстрый реактор. Авария 1972 года

Ну, значит, вот, первый ИБР я уже сказал этот, он был простенький, вот он здесь, этот как раз, макет. Как его назвать, макет или модель? Макет, конечно, а не модель, вот. Потом мы усовершенствовали его, мощность подняли, ещё некоторые усовершенствования, режимы сделали разные, в том числе был режим так называемых редких импульсов, то есть не 5 или не 50 раз в секунду, не 10 раз в секунду, а один раз, там, в 5 секунд, один раз в 10 секунд. Вот в режиме - один раз в 5 секунд - были открыты ультрахолодные нейтроны, между прочим. Это было единственное официальное открытие нашей лаборатории за всё время её существования, к сожалению. Были и другие открытия, но они официально не зарегистрированы, а это официально зарегистрировано было. Помогло то, что он работал в режиме редких импульсов, реактор. Дальше, дальше мы сделали другой реактор, на такой же, по такой же основе, запустили его в 69-ом году, на мощность 25 киловатт, но на нём произошла, правда, единственная авария у нас в 72-ом году, довольно серьёзная авария, реактор был частично разрушен, но никаких последствий для населения не было. Даже на окружающей территории не выпало никаких осадков. Всё, что там было, это всё оказалось внутри, внутри зала реактора, только была грязь, осталась радиоактивная грязь внутри зала реактора. Ошибка была в общем-то конструктора. Там был какой-то один винт, который работал долго, скажем, неделю, две недели, три недели, он не сообразил, что этот винт может ослабнуть, когда будет много работать, так и произошло. Ослабла эта штука, а шпонка, которая там должна была держать эту гайку, она сломалась почему-то, с дефектом, наверное, была. И всё, гайка немножко раскрутилась, оттуда пошла целая система уже. Вот эта вся вещь построена на механике. То есть, есть основной диск, который вот здесь крутится, это главное, кроме этого, ещё всякие причиндалы сложные, вот. Вот эта вся механика не сработала. И тот, там такой есть вольфрамовый стержень, который, значит, его положение определяло момент начала импульса. И вот этот вольфрамовый стержень стал не периодически выстреливать как нужно, а непонятно как, потому что была ослаблена гайка. Гайка ослаблена, и не было синхронизации, не было, вот так строго говоря, не было синхронизации тех деталей, которые взаимодействовали между собой для того, чтобы сделать импульс, который один раз в пять секунд там должен быть. И всё. И тогда, значит, реактор стал работать непонятно как, в конце концов всё это кончилось плохо. А главное, что так же, как в Чернобыле, вот это было, это был предвестник Чернобыля, вообще говоря, был, потому что было нарушение всяких норм эксплуатации, масса. Там, если насчитали 6 в Чернобыле, 6, то там, как насчитал один мой друг, который больше этим занимался, он говорит, что 11 было совпадений всяких, 11. Если бы хотя бы одна из них не была сделана, ничего бы не было. Вот одно из них, например, такое - отказала система одна. Система, которая должна следить за правильной работой, она отказала в 12 часов ночи. Дежурный звонит начальнику и говорит, поднял его с постели и говорит: «Отказала такая система, что делать?» Они должны были в 6 утра остановить реактор на лето, на два месяца. Шесть часов надо было ещё проработать. «Ну ладно, - говорит, - вы продержитесь?» Вот меня вот это вот больше всего возмущало тогда: «Что значит - продержимся?» «Вы, - говорит, - продержитесь?» Тот говорит: «Продержимся». Это не солдат в окопах, который держится, чтобы не пропустить противника, причём здесь это - «продержимся»? И вот они продержались так, что в 5 утра была эта авария. Если бы он сказал: «Прекращайте работу». Раз система не работает, они обязаны прекратить работу. А он разрешил продолжать, всё. Эта бы система прервала бы эту штуку, обязательно бы прервала. Авария выражалась в том, что плутоний в активной зоне был почти весь расплавленный, вот, но конструкция была замечательная, так что он не вышел наружу, он остался внутри реактора весь. И только один - там были твэлы, так называемые, карандашики такие - вот только один карандашик разрушился, остальные не разрушились. Один разрушился, и из него часть плутония вылилась в виде жидкости и загрязнила здание. Наружу не вышло, потому что вентиляция идёт через фильтры, всё там осело на фильтрах, и наружу ничего не вышло. Я участвовал потом в разборках и обосновывал всё, как и что произошло. Я написал пять отчётов в течение двух-трёх недель, которые, так сказать, никуда никому не показали, может быть, правильно сделали. Я отдавал Франку эти отчёты, и они там оставались больше. Поэтому я всё знал, как, что там было и как. А потом я написал подробный отчёт через 30 лет, как положено, через 28 лет, в общем. Я прочитал где-то, что люди, которые связаны с какими-то секретами, они подписывают бумагу, что в течение 30 лет они никому ничего не скажут, что они участвовали в этом деле. Вот я тоже так решил, через 30 лет я напишу. Я написал отчёт, с которым, так сказать, по возможности ознакомились люди нашей лаборатории, института. Потом я в своих мемуарах написал тоже приложение. Я год назад издал мемуары, и там в приложении описан этот вот, авария как раз, подробно всё, всё подробно. Я считал это необходимым для будущих поколений. Илья Михайлович, конечно, Франк от этого сильно пострадал, но он, он молодец тогда, он проявил не только своё интеллигентное спокойствие, он ещё проявил мужество, значит, упорно отстаивал неправильную теорию, что это была техническая неисправность. То есть все такие вещи, они либо это техническая неисправность, либо это ядерная авария. На самом деле это была ядерная авария, довольно низкого уровня, но тем не менее это была ядерная авария. После этого мы бы с вами здесь не сидели, я бы занимался уже чем-то другим, реакторов больше бы не было. Но мы договорились так - сразу было общее решение - что это будет техническая неисправность. И он всячески отстоял это. Хотя Боголюбов - тогда в то время был уже Боголюбов, директором ОИЯИ - он очень хотел остановить реактор. Он боялся реакторов, и, учитывая, что произошла вот эта авария, он хотел и остановить это уже. Но так как он не мог, никто не мог доказать, что это была авария, мы продолжали жить, вот, и Илья Михайлович сыграл здесь положительную роль, очень вот. А потом он был против нового реактора, который на 2000 киловатт.