Моя мама, художница Кира Мосякова, и её круг общения

На меня, конечно, огромное впечатление всегда производила мама, потому что она была женой врага народа. В 1938 году, когда я только родилась, а отец занимал очень большую должность, его арестовали, и она всю жизнь себя проклинала, что не поехала к нему, как вот наши любимые Нарышкины и так далее. А его, оказывается, расстреляли на десятый день. И она осталась со мной, восьмимесячной, с бабушкой, с Дашей – с папиной стороны, и надо было работать. С 1927, наверное, года её послал ВХУТЕМАС в Париж, к Соне Делоне, учиться. Потом она вернулась и работала. Тогда все ушли – это называлось «от мольберта к машине», когда все эти потрясающие художники, которые были гениальными живописцами, пошли на фабрики, на заводы. Мама создавала новый советский текстиль. Это называлось агиттекстиль – с потрясающими метро, кремлёвскими башнями, футболистами, потому что спорт, новый человек, спортивность и так далее. Вот так жили. Люди были озарены идеей, так что это всё не так просто. Это были идейные люди, влюблённые в искусство, влюблённые в новое искусство. Эти потрясающие советские художники – Попова, Степанова – делали гениальные вещи. Один делал пуговицы из дерева, он точил отдельные специальные пуговицы к этому авангарду. Это же лучшее в мире! Все считают, что лучшее, что было в русском искусстве, – это авангард. И такого авангарда действительно не было. Это была абсолютно наша идея, потому что создавался образ нового человека – советского человека. Такого в мире нет. Новый человек должен быть одет по-другому, должен себя чувствовать иначе. Все эти парады. . . Мама делала костюм – так сказать, колхоз, смычка с колхозом. Вот такое платье с огромными рукавами, с ластовицами русскими, расписанное снопами, тракторами – вот такими вот всякими вещами. Все парады на Красной площади – когда ехали швейные машинки, заводские трубы и так далее. Белые тапочки – как сейчас помню, белые текстильные тапки красили зубным порошком, чтобы они были белые. И потом она пошла в Большой театр – Вильямс её пригласил – и работала в Большом театре художником. Поэтому весь Большой театр был у нас дома. Я помню, Лисициан приходил с женой Дагмарой, которая была сестрой Зары Долухановой. Потрясающая Дагмара была – красоты необыкновенной, армянка, абсолютно пепельная блондинка. Это было совершенно потрясающе. А Долуханова брала у мамы брошку, чтобы выступить на концерте. Вот так все жили. А Лисициан приходил, и потом кто-то сказал балеринкам: «А ты знаешь, он небольшого роста, он себе под каблуки вставляет вот такие, чтобы быть немножко выше». Так что, в общем, очень смешные были эти вещи. Но все художники были потрясающие – и Вильямс, и Дмитриев, и Рындин, и Федоровский. А мама была художником по костюму, с ними со всеми работала, и она была невероятна. Она меня оставляла вместо школы дома: «Полежи, – говорила она. – Мы ложились в кровать» – вот кровать из красного дерева у меня стоит – «и она мне читала Цветаеву, Ахматову и говорила: "Только не говори в школе, только не говори в школе"». Так что, в общем, всё было вот так. Она рисовала бесконечно, и в последние годы она должна была зарабатывать, чтобы нам жить. Она была в художественном фонде, расписывала платки, ткани, рамы, работала с анилином – это было всё, конечно, безумно вредно. Но мне это очень нравилось. И была такая Татьяна Николаева. Я не знаю, видели ли вы фильм «Похороны Сталина», но это был знаменитый фильм – за него она получила Сталинскую премию, когда были все эти толпы убитых и раздавленных. Она сделала потрясающий фильм. Она очень дружила с Габриловичем, потому что они вместе сделали фильм про какой-то колхоз – и очень удачный. Она была в Кремле как раз при вручении ордена, и Нина сказала: «Кира, сделай ей, пожалуйста, платье, распиши ей шёлк». А перед этим, когда-то давно, она расписывала ткани батиком – это был заработок. Она расписала ей такой – косая клетка зелёная с каким-то узором. . . Помню, очень красивое сделали, эти платья шили. Она пришла в Кремль, а там была в таком же платье жена Николая Вирты. И это был скандал московского уровня, я не знаю, чего! Потому что когда-то мама расписывала платье этой жене Вирты, лет сто назад. А он же был тогда признан немецким агентом или чем-то таким. В общем, вот так – такие были истории.