Первая публикация на Западе. Помощь Иосифа Бродского

Когда я окончил университет, нужно было двигаться дальше, так как в Москве началась пробуксовка. Вёл, как многие поэты моего возраста, достаточно богемную жизнь — постоянные чтения при свечах, небольшие возлияния, чтобы разогреться и читать лучше. Что тогда пили при нашем безденежье? Какой-то яд. Постепенно я понял, что просто кручу белку в колесе, а нужно развиваться в литературном плане. Мне стало необходимо видеть типографское «отчуждение» лирического текста, так как я уже не воспринимал свои стихи на этой слепой машинописи. Используя связи в диссидентских кругах, в том числе правозащитницу Татьяну Великанову, я собрал всё лучшее, что написал, перепечатал на своей старой машинке. Друг в Литературном музее переплёл всё это, и я передал готовую книгу Великановой, которая переправила её Бродскому на Запад. Это был серьёзный шаг, так как переправить такой груз было не так просто. Но она взялась и сделала это. Вскоре я получил от Бродского сигнал, что он будет выпускать мою книгу. Так начался новый период в моей жизни: из самиздатчика я стал тамиздатчиком и вскоре самым широко публикуемым на Западе русским поэтом. Когда вышла книжка, составленная Бродским, мои подборки стали регулярно появляться в антикоммунистических журналах. В конце концов, меня среди ночи доставили на Лубянку, комната была полна офицерами. Я уж думал, что это арест — два часа ночи, столько народу. Но мне сказали: «Юрий Михайлович, это не арест, но близко к тому. Второго Гумилёва мы из вас делать не будем». И предложили уехать. Так, осенью 1982 года, я оказался сначала в Вене, где ждал приглашения от Бродского, чтобы ехать в Штаты. Не доехав до Штатов, я задержался в Париже, где сразу предложили работу в газете «Русская мысль». Через два месяца приехал Бродский. Помню нашу первую встречу: уже поздно, все журналисты разошлись, я сидел один при зелёной лампе, что-то читал, а он вошёл. Мы обнялись, поздоровались. В первый вечер в Вене он позвонил и спросил: «Юрий Михайлович, извините за нескромный вопрос, а что вы сейчас едите на ужин?» Я ответил: «Пью пиво и заедаю солёными рогаликами». Он посмеялся: «Вот разница поколений. А я ем бананы и запиваю колой». Мы пошли гулять по Парижу. Уже были поздние сумерки. Он сказал: «Ну что ты застрял в этом эмигрантском болоте? Великий поэт должен изменять одной империи только с другой империей. А что такое Франция сейчас?» Но я решил остаться в Париже. Бродский приезжал в Европу дважды в год, обычно в Италию, и на обратном пути заезжал в Париж, где у него была близкая подруга, археолог Вероника Шильц. Она вдохновила его на стихотворение «Прощайте, мадемуазель Вероника». Он останавливался у неё, и мы встречались. В 1986 году он пригласил меня в Штаты. Я приехал, выступал там, он вёл мои вечера в Нью-Йорке, Бостоне. Мы настолько дружески общались, что однажды я чуть не опоздал на самолёт. Сидели, выпивали сливовицу, что-то у него нашлось в холодильнике. Я сказал время, когда у меня самолёт, а он предложил остаться, обещал купить новый билет. Но моя виза истекала. В итоге я бежал в дождь по аэродрому, и за мной катили лестницу. В последний момент вскочил в самолёт. Тогда Иосиф сказал мне очень трогательную фразу: это был первый серьёзный разговор за 20 лет. Мы были в хороших отношениях, хоть и виделись редко.