Поминки в центральном доме литераторов. Алексей Сурков

Короче говоря, отец завещал, чтобы, во-первых, похороны состоялись в Центральном Доме литераторов, а во-вторых, чтобы поминки были объявлены, просто, свободными, открытыми поминками в ресторане Центрального Дома литераторов. Накрыть стол на 600 человек, а сколько их будет, 600 или 650 – это уже вы можете и не считать. Люди разберутся. И это было правдой. Потому что, на самом деле, таких людей, которых я видел в этот день, которые пришли с ним проститься, я, может, больше никогда и не видел. Это были какие-то люди из его биографии, были какие-то его соученики по ФЗУ, были какие-то его бывшие горничные и домработницы, шофёры. Живые люди приходили с ним попрощаться, потому что его любили. И поэтому, в общем, ну, как сказать, поэтому поминки получились человеческие. Вот, как, когда-то, на своё 60-летие, он устраивал, значит, стол в ресторане Метрополь. Вызвал меня и сказал: «Значит так, ты не напивайся, потому что ты уйдёшь последним, чтобы никто там случайно не остался, чтобы все, всех доставить домой. Деньги нужны?» Я говорю: «Пока есть» Всё. И я ушёл оттуда последним. В моей машине были Николай Афанасьевич Крючков, Анатолий Дмитриевич Папанов и Александр Иванович Пузиков, главный редактор Издательства художественной литературы, который ночевал в этот день у меня. Вот, так что ЦДЛ был самое то. Меня, например, повели знакомиться с Алексей Александровичем Сурковым. Тоже, был смешная история. Ну, во-первых, я, естественно, был знаком с Сурковым. За 40-то лет я, уж, как-нибудь, а у, у меня были, был большой счёт к Суркову, по поводу Симонова. Он его предал, с моей точки зрения, в конце 50-х годов, когда отец окончательно разбирался с печатью «Живых и мёртвых». из «Живых и мёртвых» были изъяты три начала. Они начинались, в Крыму, на Арбатской стрелке, в Одессе, при обороне Одессы, и Заполярье. И все эти три повести были изъяты из «Живых и мёртвых», и потом они составили повесть «Четыре шага» в так называемой личной жизни с героем Лопатиным. Вот тут они и разделились. Журналист Синцов стал армейским начальником, политработником, а журналист Лопатин остался журналистом. И в-, Симоновская биография разделилась на Синцовскую и Лопатинскую. И тот, и другой был про-, прообразом Симонова, но очень были разные ребята, и с очень разными биографиями. Вот, такая вот, история. А, так вот, когда эти, первые две повести, «Пантелеев» и «Левашов», были напечатаны в журнале «Москва», на мой взгляд, это лучшее, что написал Симонов о войне. Это очень жёсткие, сухие, вытащенные, очень, очень нервно соответствующие ощущениям 41-го года повести. И они сильно не понравились наверху. И решили, что надо, чтоб кто-нибудь их, как говорится, слегка осудил, остановил Симонова. Ну, особо сильно искать не стали, попросили Суркова. Сурков, с удовольствием, согласился. И написал статью, в которой написал, что Симонов, ну, переувлёкся, драматизм 41-го года слишком велик, значит, несчастья, которые описаны, слишком остры. Как говорится, ну, не надо так, вот, сильно. В общем, короче говоря, «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины?» Он ответил: «Не помню». Я тогда не мог понять. Отец, поразительно, совершенно, он с ним не поссорился. Но, сердечных отношений, и до этого, сильно, не было. Но, тем не менее, он считал его, как бы сказать, своим учителем по войне. Потому что Сурков был старше его. Да, собственно говоря, в Лопатинских повестях, прямо в эпиграфе к Лопатинским повестям, написано «Посвящается памяти Славина, Суркова и других взрослых людей, которых, которые на войну пришли уже с опытом, предыдущим опытом войны» Ну, вот, так. Ну, в общем, меня подвели к Алексею Александровичу, и говорят: «Вот, Алексей Александрович, вот Алексей Кириллович». Он говорит: «А, здравствуй, Алексей, ты знаешь кто это?» Я говорю: «Да-к, конечно знаю. Я очень ценю, особенно, критические опусы Алексея Александровича, особенно те, которые он посвятил сегодня хоронимомуму Симонову». Слегка каменеет лицо у Суркова, белая чупрынь, значит, на глаз падает, и он говорит: «Ну, порода!».