Каким был Зураб Константинович Церетели

Ну, во первых, это невероятный трудоголик с невероятными какими-то силами, ресурсами – физическими, духовными, душевными. Который бесконечно что-то делал, создавал вокруг себя эту империю, которая потом возникла: люди, производства, мастерские, скульптура, монументальные вещи, графика, живопись. Живописью он занимался каждый день – по одной, по две картинки писал до самой смерти. Причём он настолько был активен в этом своём творчестве, что ему, очевидно, не хватало ни времени, ни сил задумываться над тем, что он делает вообще. Делает и делает – остановиться не может. По-моему, не отдавал себе отчёта в том, что делает. Что-то у него получалось, что-то не получалось. Типа Петра, допустим – бывали совершенно сумасшедшие проколы, но бывали и шедевры, особенно в живописи. Зураб Константинович – ему некогда было думать, хорошо он делает или плохо. Ему надо было делать, понимаете? А, конечно, он – талант, талант невероятный. Он – вулкан. В живописи у него были невероятно интересные вещи. Причём он мог реагировать, рефлексировать на абсолютно различные тенденции в современном искусстве, в эпохах. Познакомился он с Шагалом – и вдруг у него стали картинки. Не Шагал, но вдохновлённые Шагалом. Невероятно тонкие, удивительные какие-то картины – там Леже и так далее. Он удивительно, как губка, впитывал всё и пытался это всё переварить. Поэтому у него творчество очень разное, по периодам – вообще разное. То, что в последнее время он делал – «Подсолнухи» и так далее, грузины в этих огромных фуражках, с такими глазищами, грузинки, национальные такие черты. То вдруг он уходил в абсолютную Европу, был абсолютно интернациональным. Человек был, конечно, очень остроумным. Человек богатый, на самом деле, хлебосольный. Он устраивал, ну, такие устраивал у себя в своём особняке частенько вечера – для членов президиума, для художников. Вообще по разному поводу. Кто-то ему понравится, какой-нибудь композитор – он его приглашает и приглашает ещё человек пятьдесят. И у него огромный зал, стол метров двадцать, накрыт – не просто там приборы стоят, а уже там всё, там и закуска. Прямо как... такая была книжка в сталинские времена, называлась «Книга о здоровой и вкусной пище». И там были такие потрясающие фотографии, невероятные. У Зураба Константиновича стол был из этой книжки. Всегда. Как-то однажды у него там было... Мало народу было, человек пятнадцать. Сидели мы. Ну, разговорились. А стол он накрывает на пятьдесят или на восемь человек. Пришло пятнадцать. Сидели, поели, закусили. Я ему говорю: «Зураб Константинович, а куда вообще всё это девать?» Он говорит: «Я об этом не думаю». Как-то однажды речь шла о кадровом составе нашей Академии. Было небольшое количество людей. Он любил доставать старые издания академические из своего стола – по живописи, рисунку, по графике, по перспективе. И начинал говорить: «Наша академия не может выпустить, сегодняшняя академия не может выпустить пособие по перспективе, по технике живописи». Всё время ругался на наши институты, которые не занимаются учебниками. И доставал такую брошюру – первый список первых академиков. В 1957 году она была заново учреждена – Академия художеств при Хрущёве. И он начинает читать имена, и там у него Коржев, там Дас, там такие все имена – звонкие, на слуху. Он говорит: «Пятьдесят три человека». Я ему говорю: «Зураб Константинович, а сейчас у нас сколько – четыреста восемьдесят? А почему?..» Он говорит: «Ну, ты знаешь, тогда не было столько хороших художников, как сейчас».