В гостях у Виктора Шкловского

«Хармс» ему понравился мой чрезвычайно. И он написал о нём статью. Статья существует, я потом её внёс в программку спектаклей. Я был назван им «режиссёром, у которого в руках джокер». Мне я потом критикам говорил нашим: «Да ругайте меня сколько хотите. Меня хвалил Каверин, написал мне письмо, Юткевич написал огромную статью, и Шкловский написал статью, в которой назвал „режиссёром-джокером“. Ругайте хоть до конца моих лет». И я с этим живу. Я с этим живу. Это никто не… Никто не понимает, что значит получить от них внимание, не то чтобы похвалу. Ему очень понравился спектакль. Он, оказывается, мечтал о таком спектакле. Он мечтал, чтобы цирк соединялся с драмой, чтобы это всё было вперемежку, чтобы никто не пижонил, чтобы актёры всё умели – и драматический монолог суровый, и эквилибристику, и клоунаду – всё умели. У меня в «Хармсе» умели люди всё. Люба Полищук, Рома Карцев – всё. Они творили, что хотели, вернее, что я хотел, но они творили это блестяще. Потом у нас есть снимок – он входит во все наши книги – мы снялись с Виктором Борисовичем, Любка, я и Любовь Григорьевна Полищук, и Карцев, и Пожаров, ну, все, кто мог, снялись. И я там тоже в этом снимке есть. И мы с ним задружились. Задружились мы с Виктором Борисовичем. И я задружился с его семьёй, с его потрясающей семьёй. С его Варварой Викторовной, которая сейчас живёт в Израиле вместе со своим сыном, с Никитушкой. Они живут в Израиле, и она молода, как была тогда, так молодая. Вот тогда я приехал на дачу. Это была история с дачи – он меня пустил на дачу. Надо было меня допускать уже к черновикам Олеши. Я уж хотел ставить, а я уже ему симпатичен, уже есть ко мне доверие какое-то. Он сидел в вольтеровском кресле, там вольтеровское кресло стоит, я там бывал часто, пока эти мои друзья не уехали. И он принимал из рук Варвары – это очень важно – из рук Варвары листы. Она ему подавала листы. Он сидел и смотрел так. Вот так над головой висели листы. Он отдавал. Читал. Читал, лёжа на вольтеровском кресле. Потом отдавал. Потом вдруг ей говорит: «Это…» Она говорит: «Да». Что-то у них там соединялось в этом. Там автобиографическая пьеса во многом, как всегда у Олеши. Они меня всегда сажают в это вольтеровское кресло теперь, после смерти его сажали, ну, пока сейчас не исчезли. И я с ним общался. Общался довольно много. Что такое общаться с ним, что такое общаться с ним? Прелесть он. Вы знаете, это такое слово, как сказать вам можно – «какая прелесть». Хотелось с ним побоксовать, хотелось с ним побегать. Он называл Евтушенко, который пробегал там за окнами, «бежит холодильник». Почему – я до сих пор не знаю. А Женя бежал, Евгений Александрович бежал в костюме очень нового образца, с какими-то ленточками. Он говорил: «Бежит холодильник» – он называл его. Шутки его, остроты его были вообще невозможные, невозможные. Никакого при этом антисоветизма не было. Никакого не было антисоветизма. Я думаю, отношение у нас было к проблемам, к тем, которые там были, приблизительно одинаковое. Ну, вот так он говорил.