Московский городской Дом пионеров. Анна Гавриловна Бовшек

Принимала экзамен Анна Гавриловна Бовшек. Я не знал, кто такая Анна Гавриловна Бовшек, и не спросил ни у кого. Просто пошёл, так сказать, совет, помня совет прийти в дом пионеров – пришёл. Анна Гавриловна меня прослушала, взяла, и я стал ходить на занятия два раза в неделю – в середине недели и в выходной, в воскресенье. Регулярно надо было ходить. Помню, один раз я не пришёл – Анна Гавриловна сказала: «Это в последний раз». И там ребята читали. Все сидели – десять, пятнадцать – и по очереди показывали своё домашнее задание. Я слушал – всё это было очень интересно для меня. Получил я какое-то задание, не помню, может быть, это было стихотворение Пушкина «Паж, или Пятнадцатый год». Я как раз в этом возрасте был. Я прочитал, наверное, это стихотворение. Ну, не важно. И началось общение с Анной Гавриловной, которое длилось лет шесть-семь – творческое, очень плотное общение, тесное. Анна Гавриловна была моим режиссёром, она выбирала мне репертуар сама. Из «Дубровского» я читал пушкинского прозочки кусок. Мы готовили Тютчева все вместе, был юбилей Тютчева. Стихи «Цицерон», например. Мне Анна Гавриловна объяснила, кто такой Цицерон, что такое Древний Рим. Это, вообще-то, философское стихотворение. Анна Гавриловна всё нам объясняла. Мы, конечно, дураки были и не понимали, и не ценили так, как, может быть, нужно было. Наверное, юность не может так относиться к тем вещам, которые ещё не может понять в силу возраста. Нам страшно повезло – это было очень профессионально, это было по-человечески очень порядочно. Была ответственность перед авторами. Пушкин был главный. Это была ответственность перед домом пионеров, перед нами, перед нашими родителями. Я теперь это всё формулирую. Тогда это всё казалось, что так и должно быть. Нет, потом выяснилось с течением жизни, что так бывает не всегда. Она, во-первых, всё рассказывала, что мы не понимали. Я читал Юродивого из «Бориса Годунова», и там такой текст: «Нельзя молиться за царя Ирода». Анна Гавриловна мне объясняла, кто такой царь Ирод: «Нельзя молиться, молиться за царя Ирода, Богородица не велит». Она говорила: «Богородица не велит». То есть Богородица-то важней Ирода. Нельзя молиться за царя Ирода. Богородица не велит. Так или иначе, она направляла, уточняла смысл, чтобы мы и понимали, и, в конце концов, исполняли это со смыслом – с чувством, с толком, с расстановкой, как завещал Грибоедов в «Горе от ума». А каждый раз, когда я шёл в дом пионеров, я проходил мимо памятника Грибоедову у метро Чистые Пруды, на бульваре. Прекрасный памятник. Тогда я не понимал этого. Думал: Грибоедов и Грибоедов – как хорошо. Но, понимаете, детали, даже как-то детали – счастливые были. Грибоедов. Наши занятия происходили в городском Дворце пионеров или Доме пионеров. А это был дворец – на самом деле дворец, в дореволюционном понимании этого слова. Когда ещё была архитектура – это был особняк чаеторговца, чайного короля Высоцкого. Была такая семья Высоцких. Это был его особняк, заказанный архитектору Клейну, который построил Музей изобразительных искусств имени Пушкина в своё время. Это прекрасный особняк. И я помню – там была лестница, к нам наверх, на следующий этаж, в нашу студию. Лестница невероятной красоты, с перилами невероятной красоты. И это невольно как-то... мы, когда проходили, и весь этот холл – как-то это, я теперь только понимаю, что и это нас настраивало.