Два великих Олега: Ефремов и Табаков

Ну, я человек студийный, поэтому сравнительно я мало работал с большими артистами со званиями. Но я работал в БТД, и во МХАТе я работал с Табаковым, я работал, и, собственно, я привёл Табакова в Московский художественный театр на роль Сальери, и он там-таки остался, потому что Олег Николаевич и Олег Павлович были в разладе. Ну, из-за того, что в то время Табаков служил в «Современнике», был директором «Современника», не только, так сказать, актёрствовал, но ещё и занимал, можно сказать, ответственную административную должность. И они не могли в «Современнике» простить Олегу Николаевичу. Это было на моих глазах. Вот, мол, он пошёл делать карьеру во МХАТ. Ну, начались такие: вот он нас предал в «Современнике», мы... он нас создал – и ушёл, значит, делать карьеру. Это полная чепуха, потому что Олег был, прежде всего, общественный деятель, театральный деятель, и он был очень влиятельным для наших властей в своё время мастером. Они прислушивались, Фурцева его даже, я бы сказал, уважала. И Олег очень много сделал для возрождения Московского художественного театра. Я как раз застал этот момент, этот период, когда и Смоктуновский пришёл во МХАТ, и репертуар поменялся во многом. Конечно, это были ещё художники с болью и с ответственностью. Они были шестидесятники. Я о них много говорю – не буду повторяться. С совестью. Конечно, иногда тоже они шли на компромисс. И, конечно, время-то было цензурное, подцензурное точнее. А как Александр Сергеевич сказал: «Цензура – дура», – вот, коротко. И в конституции у нас сейчас записано, что нет цензуры, но цензура чувствуется. Кому-то что-то больше можно, кому-то что-то запрещено. Ну что же, но в этих условиях работал и Пушкин, и Грибоедов, и Мольер, не знаю, Шекспир. Это удел театрального мастера, потому что театр – это искусство, которое «здесь и сейчас» – те же слова Станиславского, в двух словах определяющие специфику этого искусства. То есть здесь – в этом пространстве, и сейчас – в этом времени. Ну а как быть свободным от этого пространства и от этого времени? Абсолютно не будешь свободен. Ну вот благо – есть классика, которая позволяет нам быть честными. Ну вот Табаков как раз был человеком, который имел организаторские способности большие, умел зарабатывать деньги и для своего театра, и заставлять банкиров его поддерживать – это большой талант. Ну, он говорил тогда: «Пойду поиграю своим лицом». Ну, он был немного такой, я бы сказал, весёлым циником в жизни. Носил такую тоже маску, часто ёрничал в общении, но он имел целеполагание, своё целеполагание. Обаяние безумное, ну и, конечно, мастерство. Он имел ценностные какие-то установки ещё со времён действительно «Современника». А эти установки, конечно, автором этих установок был прежде всего Олег Николаевич. Вот. Олег Николаевич, с одной стороны, он боролся с властями, а с другой стороны, он испытывал такие подлые нападки на себя и должен был отбиваться. Вся эта черносотенщина, которая потом перед дверями МХАТа подкладывала свинью, – это Табакову. А ведь во времена Ефремова, я помню, как его кое-кто называл «Эфроимов», упрекал его в том, что он окружён евреями, видите ли: Рощин, Гельман, Свободин, ну, там ещё масса фамилий, значит. А он был русский интеллигент. Он никогда… Русский интеллигент не бывает антисемитом. Это же жлобьё, хамьё, мерзавцы. Не потому что во мне тоже есть еврейская кровь... Он и меня поддерживал, но мы же с ним говорили на такие сокровенные темы. Как и с Товстоноговым, между прочим.